— Как это? — У нее на языке крутилось множество вопросов, но прямо сказать она стеснялась. Потом все же решилась, точно в сугроб из бани кинулась. — Как это так, только весной? А остальное время года даже не целуются, что ли?
— Целуются, иногда даже спят. Но половое желание возникает только весной.
Удивительные тут девушки! И вообще, люди в этой стране чрезвычайно необычно реагируют на многие простые вещи. Почему-то слова «половое желание» и «спать» вызывают у них нервную ухмылку, но девушки Анкиного возраста спокойно переносят самую грязную брань. Еще в первый год, когда мы с папой ездили в Красноярск, Ачинск, и даже в огромный город Новосибирск, он показывал мне таких же молодых совсем девчонок, которые заняты проституцией на дорогах. Сначала я не поверил.
Я тогда еще плохо говорил и понимал мало слов. Но мат я научился понимать быстрее всего. Проституция идет от бедности, сказала мама. Это понятно, хотя и очень грустно. У нас дома я не мог бы и представить себе, чтобы девушки притоптывали вдоль магистрали на двадцатиградусном морозе. Я тогда подумал, что, благодарение духам, у нас есть деньги, и мои сестры никогда не опустятся до такого кошмара. Проституция — это от бедности. Но отчего им так нравится грязно ругаться?..
Девочка Анка не ругалась. Она отличалась от тех, кого я видел живьем и по телевизору.
— Но тогда!.. — Анка не на шутку задумалась. — Но тогда, вас… Тогда вы…
— Так и есть, — подтвердил я. — Нас очень мало. Но Фэйри было бы намного больше, как раньше, как в средние века, если бы не люди!
Не пойму, что на меня вдруг нашло. Наверное, я все еще находился под впечатлением от уроков Григория. А может, я начал ей рассказывать, потому что слишком долго молчал и мне не с кем было поделиться.
В России нашему народу приходилось еще хуже, чем на родине. Никто не помнил точно, когда и зачем Фэйри переселились в Сибирь, скорее всего, несколько семей бежали так же, как и прадед моей мамы, по наущению англиканской церкви. Но в европейских странах наши отцы, по крайней мере, получали достаточно денег за свой труд, а работали они всегда в лесу. Очень редко — возле воды. Здешние тоже не любили душных городов, эта страна могла бы стать настоящим раем для Фэйри. Так говорит мой папа. А еще я слышал, как он говорил маме, что люди тут живут хуже, чем собаки. Тут нет никому ни до кого дела, а это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что вблизи нет ни дорог с машинами, ни поездов, а местные, лесные племена либо вымерли от водки, либо ушли в города. Хорошо, что тут нет полиции. По сути дела, нет никакой власти. То есть власть в стране присутствует, но тайга слишком велика.
В трехстах километрах от нашей деревни стоят воинские части. Григорий, Саня и другие мужчины ездят к ним меняться. Мы возим мясо, ягоды, орехи, овощи, а они отдают нам топливо для движков, спирт, иногда одежду и патроны. Григорий говорит, что военные готовы продать родную мать. Подозреваю, он преувеличивает, матерей они не продадут, но кушать им в городке нечего, это точно. Просто им не хватает жалованья, чтобы кормить детей. Григорий очень много работает, он даже отваживался ездить в Москву на съезды лесников. И каждый раз, когда возвращается, говорит: великое благо России, что есть Сибирь. Очень непросто уничтожить столько леса, хотя русские старательно превращают свою страну в пустыню. Но пока им это не удается…
Нам тоже приходилось туго первый год, и не только из-за языка. Папа не стал продавать дом, он подписал бумаги у нотариуса в пользу брата, Самюэля Эвальда, а все наши деньги перевел в другие банки. Здесь, в лесу, нам никак не воспользоваться старыми сбережениями, но мама сказала, что от законов рода они с папой не отступят.
И не отступили. В прошлом году у меня родился брат. Теперь нас четверо, родители исполнили долг перед Священным Холмом.
— Так теперь у тебя брат и две сестры? — уточнила Анка. — Как здорово! Я бы тоже хотела иметь много детей!
Я смотрел на нее сбоку и не мог насмотреться. Я даже перестал замечать, как холодно на улице. Все то время, что я рассказывал, она слушала, приоткрыв рот, ойкала, вздыхала и кивала, и не понарошку, а на полном серьезе. Меня никто и никогда так внимательно не слушал. Наверное, я выглядел довольно глупо, и отец отругал бы меня, но какое это имело значение в тот вечер! Я дул на озябшие пальцы, согревал руки под мышками и притоптывал в легких сапожках. Настоящий Фэйри не должен баловать себя теплой одеждой. Если мужчина не научится к совершеннолетию делать нору в снегу и спать в норе, греясь внутренним теплом, то он недостоин зваться мужчиной. Так говорит Григорий. Отец никогда бы не заставил меня спать в снегу, да у нас и снега столько не выпадает! Но здесь совсем другие порядки, и Добрые Соседи придумали новые суровые законы…
— Нас четверо! — подтвердил я. — Вам, обычным, не обязательно так быстро размножаться, вы можете рожать в любое время года. Вас и так слишком много… — И тут я представил, на секундочку представил, что эта девочка, уже почти девушка, могла бы стать моей женой. Конечно, это невозможно, но имею же я право помечтать?
— Если вам тут так тяжело, зачем же вы приехали?
— Потому что… — начал я, и замолчал. Я не был вполне уверен, что ей можно обо всем рассказать. Но такого внимательного слушателя у меня никогда не было.
— Вот оно что… — протянула девочка, когда я завершил свою повесть. — Но почему твой отец так переживает? Ведь эти люди были настоящими отморозками?
— Потому что чудовищами полон мир. Так говорит дядя Эвальд, он старый и очень умный. Если возникнет желание убить одно чудовище, то захочется убить следующее, потом снова и снова…
— Что же плохого в том, чтобы наказать таких гадов?
— А ты смогла бы убить?..
— Я курей резала и поросят. Но они же для еды! — словно оправдываясь, произнесла она. — А кстати, людей я тоже резать помогала.
И взглянула на меня искоса, немножко даже с гордостью.
— Кого же ты зарезала?
— И вовсе не зарезала. Я Шпееру помогала пули удалять, вот так вот. Потому что если я хочу стать врачом, то не должна бояться брать в руки нож. Так Семен Давыдович говорит, а он, знаешь, какой классный хирург? Я сначала так боялась, аж коленки тряслись…
— Представляю.
— Ну, а потом — ничего. Только мне всегда самой больно делается, когда раненому больно. Прямо аж в глазах темнеет, но это не от крови. Просто я жалею всех очень… Семен говорит, что это плохо и будет мне мешать, но потом пройдет.
— А может, наоборот? Может, плохо, если пройдет? — внезапно я разволновался. Я отлично понимал, что она имела в виду. Слышать чужую боль и забирать ее себе — это так естественно для Фэйри. Моя мама, когда занята врачеванием, а особенно тетя Берта, они страдают сильнее, чем больной. Так и должно быть, иначе не вытянуть болезнь. Если бы женщины народа Холмов не воспринимали чужую боль сильнее, чем свою, мы бы, так же как обычные, гибли от эпидемий. Мы умирали бы от рака, туберкулеза и прочих обычных недугов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
