Оригинальности произведений Михаила Анчарова вряд ли кто-нибудь не заметит. Необычно поступил он и со своей фантастикой, прочертив рядом с тремя нефантастическими повестями /"Теория невероятности", "Золотой дождь", "Этот синий апрель"/ фантастическую параллель, состоящую тоже из трех названий /"Сода-солнце", "Голубая жилка Афродиты", "Поводырь крокодила", 1966-68 г.г./. И хотя фантастическими их назвал сам автор, фантастика Анчарова настолько своеобразна, что у многих, возможно, возникнет сомнение, можно ли "Соду-солнце", например, отнести к фантастике. К привычно-обычной безусловно нельзя. Но такое утверждение - наивысший комплимент, который можно сделать автору. Зачем же автору понадобилась фантастическая параллель, если речь идет об одних и тех же людях, стоило ли городить фантастический огород, если и заботы одни и те же? Для ответа надо начать с героев. Их тоже три. Алеша Аносов, чья биография подробно рассказана в "Теории невероятности", художник Костя Якушев и поэт Гошка Панфилов - Памфилий. Во всех есть много от самого Анчарова.
Наш рассвет был попозже, Чем звон бубенцов, И пораньше, чем пламя ракеты. Мы не племя детей И не племя отцов, Мы цветы Середины столетья...
поет он в песне из повести "Этот синий апрель" о своем поколении. Заметим попутно, что Анчаров был истинным родоначальником авторской песни, опередив на несколько лет Окуджаву, Высоцкого, Галича, Визбора... Это были очень хорошие песни, а сама авторская песня стала столь же неотъемлемой и столь же неожиданной приметой шестидесятников, как и фантастика. Вот и названо ключевое слово, которое объединяет героев Анчарова с их автором. Они - шестидесятники, и этим сказано все. Нелепо думать, что шестидесятники представляли собой монолит единомышленников. Они /мы/ были очень разными. Анчаров представлял собой, так сказать, радикально-романтический фланг. Какое-то время он был не одинок. Стругацкие в "Полдне", Аксенов в "Коллегах", даже Войнович в ранних рассказах отразили не столько ту жизнь, которая их окружала, сколько ту, которую они хотели бы видеть не в далекой дали "Туманностей", а сейчас, сегодня. У большинства оптимизм долго не продержался. А вот Анчаров не сдавался. Не исключено, что в его позиции было много прекраснодушия, но я бы не стал его упрекать: если бы в жизни не было ожидания алых парусов, насколько она была бы унылее. /Недаром Грин был любимым писателем Михаила/. Но, наверно, Анчаров и сам чувствовал, что его реалистические повести отражают время не с той полнотой, как, например, "городские" повести Ю.Трифонова. Вот тут-то фантастика и пришла ему на выручку, в ней он мог прекраснодушничать, сколько его авторской душе угодно. А так как основная тема Анчарова, смысл жизни для него и для всего человечества творчество, и не просто творчество, а творчество по законам красоты, то его герои постоянно творят. Творят у нас на глазах. Даже забавные розыгрыши Соды-солнца - Памфилия в НИИ тоже творчество.
И хотя никто не назвал бы фантастику Анчарова научной, он, между прочим, показал иным так называемым научным фантастам, что такое настоящая выдумка, настоящая фантазия, настоящая эрудиция. Теории, которые выдвигают его герои /то есть сам автор/ не только незаемны, но и так убедительно обоснованы, что, например, мне, дилетанту, трудно даже судить, выдумка это или правда. Гошка, например, утверждает, что мастера, строившие Кремль, были непосредственно связаны с Леонардо да Винчи, а в более позднем "Самшитовом лесе" герой доказал не много, не мало знаменитую теорему Ферма... Ученые, правда, вряд ли удовлетворятся его построениями, но вы попробуйте хотя бы подступиться к решению загадки, над которой математики бились несколько веков... Страна вползала в мрачную полосу застоя - Анчаров оставался романтиком. Я бы не осмелился утверждать, что занятый им блок-пост был сооружением, отгораживающим автора от действительности, думаю, что в его собственном представлении он как раз находился на переднем крае. Но грань, отделяющая оптимизм от бодрячества, или, может быть, даже от конформизма очень тонка, и на какой-то момент автор незаметно для себя переступил ее, чем и объясняется неудача двух его телеспектаклей, о которых, к счастью, все давно забыли. И сам автор в последних произведениях вернулся к шестидесятническим настроениям, к любимым героям, умным, остроумным, добрым, влюбленным в жизнь и красоту, те есть к тому, в чем он был силен и чем остался в нашей памяти. Может быть, он не шагнул вперед, но и назад не отступил ни шагу.
В кругу тех же настроений вращается и творчество Вадима Шефнера, хотя он пользуется иными художественными средствами. По возрасту Шефнер - один из старейших участников наших бесед за круглым столом. До того как он выпустил первый рассказ "Скромный гений" /1963 г./, он уже был известным поэтом, чьи стихи печатались еще до войны. А вот фантастика Шефнера стала неотъемлемой частью "новой волны". Он отказался от каких бы то ни было традиций, тоже создав собственное, ни на кого не похожее направление. Удивительно и то, что его "ненаучно-фантастические" рассказы резко отличаются от строго классической по форме и содержанию лирики. Впрочем, сам он с этим умозаключением не согласился: "Фантастика для меня - это, перефразируя Клаузевица, продолжение поэзии иными средствами. ...Сказочность, странность, возможность творить чудеса, возможность ставить героев в невозможные ситуации - вот что меня в ней привлекает". В фантастике он позволяет себе самые невероятные ходы. Кажется, только у Шефнера персонажи способны встречать пришельцев с поллитровкой или споить эликсир бессмертия поросенку... Многие пытались определить жанр его рассказов - пародия, сатира, сказка... Но в том-то и секрет по-настоящему оригинального стиля, что что он не сводим к уже существующим терминам. Казалось бы, налицо юмористические и пародийные признаки, но почему-то "нет того веселья". Напротив - и это, может быть, единственное, что роднит прозу Шефнера с его стихами - повсюду растворен прозрачный оттенок грусти. Дело опять-таки в героях, в его скромных гениях, счастливых неудачниках, трусливых храбрецах... Оксюмороны в названиях по-своему характеризуют противоречивость, двуликость нашего времени. Такие герои были невозможны в "старой" фантастике, выстраивавшей шеренги непоколебимых борцов и новаторов, напоминающих скульптуру Мухиной. А маленькие большие герои Шефнера не способны бороться за себя, за свои гениальные изобретения. Их руки не приспособлены для растаскивания бюрократических засек. Рядом с открывателями автор обязательно располагает мещан /часто это жена или близкий друг/, которые считают первых в лучшем случае непрактичными чудаками, или просто свихнувшимися, кого надо лечить во сне ударом свинцовой палки по голове. Жизненный символ, если угодно... Вспомним еще раз о том, что одной из трагических составляющих нашей тогдашней жизни была невостребованность талантов, а то и прямая расправа с ними, и мы поймем, что произведения Шефнера дают фантасмагорическую, но отнюдь не оторванную от реальности картину действительности. Оправданная фантасмагоричность, пожалуй, и есть главная задача фантастики. Разговоры о том, что прозу Шефнера в строгом смысле слова нельзя отнести к фантастике, просто глупость. Напротив, мало кто так ясно представлял ее суть: "Мне кажется, чем фантастичнее фантастика, чем она страннее и "безумнее", чем дальше от обыденного и рутинного вынесена точка зрения автора, тем ближе эта фантастика к подлинной реальности. Чем невозможнее и сказочнее события, изложенные в фантастическом произведении, тем на большее количество подлинных жизненных событий может при случае спроецироваться творческий замысел художника и осветить их для читателя. Но это, конечно, только в том случае, если фантастика пишется не ради самой фантастики, не бегство от реальности в некие беспочвенные пространства. Нет, каждое фантастическое произведение должно нести в себе и некое надфантастическое задание"... Во всем, что я прочитал о фантастике, нет цитаты, более близко отвечающей моим представлениям о ней.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
