квартире.
— В общем-то это грустно, — вздохнул Саша, когда они вышли.
Не все матери помнят о своих детях, хотел он добавить, но не добавил, только коротко взглянул на Аллу.
— Бедный мой, а ты жил без мамы! — порывисто прошептала девушка и прижалась к его плечу.
Он промолчал, а она опять шепнула:
— У нас будет девочка и мальчик. Хорошо?
— Договорились. С мужчиной на этот счет легко столковаться…
— Глупый, я серьезно…
Дарья Петровна суетилась, бегала на кухню без надобности, ждала — вот-вот дети подойдут, а их все не было. Надо бы и винца гостю поставить, да не думала о таком случае, а запасов пока не водится.
С полгода, как не видела она Георгия Александровича, и потому очень заметны перемены в его лице — не к лучшему изменился, сдал, нелегки, видно, его заботки.
— Должны бы скоро подойти, а вот нет, — вздохнула она и уселась на минутку перед гостем на краешек стула.
Глаза только у него прежними остались — темные и живые, во всё вникают. Таким он и был на железной дороге, когда Дарья Петровна там работала. И потом таким остался, когда выше пошел, а она уже не служила там, в район уехала от позора, какой на нее наклепали.
— Да вы не беспокойтесь, — сказал Литвиненко, — в другой раз увидимся, на свадьбу приеду непременно.
— Очень вас просим, Георгий Александрович, дорогим гостем будете!
— Какой там дорогой гость! — отмахнулся он. — Задолжали мы вам, надо расплачиваться за много лет невнимания и… жестокости.
На кухне чайник закипел кстати. Она торопливо поднялась, чтобы заварить ему покрепче — какой начальник не пьет крепкого чаю? А он тоже встал и пошел за ней следом, расхаживал у двери, пальцы за спиной теребил. И — вот человек! — все о том же продолжал. Не такой он, чтобы бередить старую рану, — заботливо это у него выходило, только все равно ей было неловко. Вот и квартиру он ей обеспечил, заставил вернуться из района, и уж как она ему благодарна, а он не унимается, говорит про то, как давным-давно люди ее обидели, напраслину возвели.
— Поздно вы мне обо всем рассказали. Да в обшем-то я сам должен был догадаться, не поверить, что вы заимели ребенка, когда муж воевал на фронте. А я рассудительного из себя корчил, думал — дескать, Дарье Петровне видней. Может, у них с мужем давно дела не ладились, почему же, думал, не зажить ей по-новому? А когда вы уехали в деревню с маленькой Аллой, понял, что ошибся, а до конца вашего шага не оценил. То есть мне и в голову не приходило, что вы ради того, чтобы Аллу считали вашей дочерью, согласились быть оклеветанной, не разоблачили… Поверьте, Дарья Петровна, я всегда думал о вас хорошо, но как же я ошибся, так думая о вас! Ведь вы же редкий человек!
Она украдкой вытирала глаза, когда он не смотрел на нее, и отворачивалась, если слышала его голос поблизости, — Литвиненко останавливался у двери и все ругал себя. Заваривала чай, медлила, чтобы угомонился, избыл свою память. И как он отошел от двери, взяла чайник и стаканы, а он посторонился на проходе, посуду в ее руках увидел, посмотрел на часы и заторопился.
— Ну хоть чашечку! — предложила она, опять посетовав, что дети еще не вернулись и угощенье гостю не по чину получилось.
— Я Кате, жене, позвонил. Сегодня никаких заседаний не будет, и она ждет меня пораньше, — виновато объяснил он свою спешку, снимая с вешалки плащ.
— Ну коли так… — вздохнула она и улыбнулась: голосом он был все такой же, не состарился.
Она его и тогда по голосу узнала, когда он в районную больницу заявился и спросил в коридоре, здесь ли работает Дарья Петровна. Очень она удивилась, что он помнит ее, неприметного работника железной дороги. Да все тогда и рассказала в благодарность за память, за доброе слово, хоть он и признался, что по делам приехал в район и случайно про нее узнал и вспомнил. Однако она понимала: не каждый и случайно-то вспомнит, особенно если по службе высоко пойдет.
— Что, постарел? — спросил он у двери и устало провел рукой по седой шевелюре.
— Постарели — не хитрость, — ответила она, — как прежними остались — вот мудрено…
Дарья Петровна щетку взяла с полочки, рукав ему почистила, а то в мелу весь по мужскому недогляду. Георгий Александрович помялся, за дверную ручку держась, и спросил такое, отчего опять у нее в глазах ясности не стало:
— А дочка знает?..
— Нет, — покачала она головой, — обещанье себе дала рассказать ей обо всем перед свадьбой.
И он ушел, пожав ей руку, а она за ним не сразу дверь прикрыла, потому как на лестнице было темно: лампочка перегорела, часто они перегорают. И все думала после него над своими же словами про старость. Диалектикой это по-ихнему называется. Слово-то люди придумали, чтобы проще было разобраться в жизни, а вот сейчас придут Алла с Сашей, и Алла ее мамой назовет, и все опять станет запутанным и трудным, не гляди, что диалектика.
Хорошо, если непоколебимые убеждения
рождены умной головой, и как плохо,
если они рождены… Ну сами понимаете
«Вот видишь, ты согласился, что интересных и порядочных людей много. Ты спрашиваешь, как дела у Люси Вертоградовой?
Состоялось комсомольское собрание. Наш секретарь Гриша прочитал доклад о моральном облике советского человека. Я сначала напугалась, но доклад получился хороший. Ты знаешь, не думала, что можно интересно говорить о вещах, проработанных и в школе, и в техникуме. Это тоже к вопросу об интересных людях, хотя ты уже и не споришь.
Ладно, больше не буду.
Потом выступали ребята. И хорошо, и плохо — по-всякому. И барабанной дробью сыпали, и стихи читали. И я выступала — не знаю уж, как получилось. Рассказала о Люсе, только фамилию не назвала. Потом меня девчонки ругали: почему, мол, не сказала, что письмо она получила от родного и горячо любимого дяди. А Люся сама ничего не хотела скрывать.
А под конец говорил Борис Евгеньевич Раевский. Ты его не знаешь? Он преподает у нас электротехнику. Самодовольный такой. Когда слушает кого-нибудь, полирует ногти, вроде и не слышит. И каждую минуту спрашивает, который час, хотя часы у него на руке. Раздражает просто.
Вот — выступил Раевский. Между прочим, он говорил о девичьей гордости. Он сказал… Пожалуйста, не психуй. Мне, например, до сих пор смешно. Он сказал, что некоторые
