Максим присел, отогнал рукой, насколько это было возможно, плавающий мусор и прополоскал в воде очки, аккуратно выбрав пальцами из застрявших в петлях дужек волоски и отколупнув ногтем приставшие к стеклам брызги краски, непонятно каким образом на них оказавшиеся. Катаклизм не нанес очкам никаких повреждений, и успокоенный Максим напялил их на нос, свернул в рулон бумагу и по берегу новоявленного водоема вернулся к своей машине. Он собрал расползшиеся по укромным местам синие цветы, сложил их в бумагу и туго закатал в нее, для пущей крепости перевязав бечевкой, на которую, впрочем, особых надежд возлагать не стоило, так как пока Максим неумело ее завязывал крест-накрест (насколько все-таки удобнее наручники), она несколько раз порвалась, и приходилось наложить на нее большие и уродливые узлы. Пакет получился несуразный и подозрительный — обычно так заворачивают протухшие трупики животных, опасаясь коснуться изъеденной червяками кожи и сочащейся гнили из раскрытой пасти, чтобы выкинуть их где-нибудь на обочине соседнего дома, дабы они продолжали вонять уже там. Озлившиеся от такой бесцеремонности растения еще пуще завозились в тесной и удушливой темнице, бумага угрожающе натянулась, готовая в любую секунду порваться и выпустить синие бутоны наружу, и Максиму пришлось пару раз припечатать их кулаком к сиденью. Он стал подумывать над тем, чтобы подложить их под себя, но не рискнул, вспомнив об их способности нагреваться от соседства человеческого тела. Оставалось надеяться, что они не подожгут бумагу и не сделают из машины небольшой одноместный крематорий персонально для него. Решив, что он сделал все возможное и невозможное, Максим завел броневичок, надвинул очки на глаза, чтобы меньше видеть окружающий его унылый мир, а заодно и дорогу, которая стала оживляться подъезжавшими зеваками, привлеченными исчезновением достопримечательности города, гнусной кучей видневшейся из любой точки города, и жаждущими взглянуть на творящееся здесь, и резко тронулся с места, со скрежетом прорвавшись через строй машин и выехав на относительно свободную трассу, ограниченную с одной стороны длинным забором, из-за которого торчало такое количество подъемных кранов, что это место казалось не заброшенной стройкой, а резервацией для железных зверей с покосившимися пустующими кабинами, порванными тросами и разобранными лесенками, унесенными рачительными людьми или уничтоженными заботливыми родителями для того, чтобы дети не лазили наверх. С другой стороны стояли относительно жилые дома, которым отныне тоже пришел конец — вслед за машиной Максима уже текли пока еще узенькие чумазые ручейки от вышедшей из берегов Главпочтамта воды, особо юркие из которых затекали между щелями поребриков и начинали вливаться в проемы подвальных помещений. Дети весело приветствовали воду и пускали по ней щепки и неуклюже скроенные из бумаги кораблики, а выбравшиеся из подъездов взрослые угрюмо смотрели на свалившуюся на их голову напасть. Приближалось очередное великое переселение народов, как обычно сопровождающееся столкновениями мигрантов с аборигенами, уже обустроившими свою жизнь и не желающими пускать на теплые насиженные места лишившихся дома пришельцев, усмирительными операциями армии и милиции, террористическими актами отчаявшихся семей и групповыми самосожжениями на площадях на глазах безразличного народа.
Снова пришлось сдвинуть очки на кончик носа, чтобы сослепу не придавить ребенка и не наехать колесами на импровизированные детские флотилии, заполнившие, даже больше чем сопутствующий мусор, ручьи, за что вполне можно было получить кирпичом по стеклу или от разъяренного малыша, или от разъяренного слезами чада родителя. Стрелять сегодня больше не хотелось, ломать кости и сворачивать двумя пальцами головы — тоже, и поэтому Максим до предела снизил скорость и скорее плелся, чем ехал по изрытой вмятинами и трещинами дороге. К счастью, цветы сейчас не отвлекали, впав в спячку или в обморок от удара. (Максим забеспокоился — не убил ли он их, но слабое, на грани слуха, поскребывание, убедило его, что все в порядке, что цветы он привезет в целости и сохранности, что Женя будет рада, а он еще на год избавится от необходимости помнить чьи-то дни рождения, ездить куда-то за город за подарками и воровать цветы с чужого огорода.) Правда, к этому моменту его стали одолевать, нет не сомнения — он давно уже не помнил, что это такое, а некие тени медлительности, как он именовал тоже уже давно забытую неуверенность. Последние события могли быть и чистой случайностью, и вполне определенной закономерностью, а его опыт убеждал, что со стопроцентной гарантией все гадости являются закономерностями, а все прелести — лишь редкой случайностью. Тащить эти растения в дом беззащитной женщины, которая, кажется, до сих пор и пистолета не имела, и не представляла, с какой стороны вставлять в него обойму, было, по меньшей мере, безрассудно и самонадеянно, на взгляд обычного человека, однако Максим к этому роду-племени уже не относился, и поэтому вопрос перетек из сферы чувственной в сферу практическую — как обезопасить клиента от враждебной флоры? Решение было настолько тривиальным, что оно даже и не пришло ему в голову. Ничто в нем не заставило его остановить броневичок у ближайшей мусорки, благо они попадались едва ли не чаще прохожих и машин, и зашвырнуть в живописную кучу битого кирпича, отбросов и крыс свой упакованный пакет, плюнуть ему вослед и отправиться своей дорогой. Вообще-то, он остановился, но не для этого. Максим снова аккуратно развязал бечевку, осторожно развернул бумагу и полюбовался на присмиревшие цветы. Они лежали большим неаппетитным и неэстетичным ворохом, как выброшенные штормом на берег водоросли, — спутанные, измятые, с поникшими ярко-синими головками и корнями, и старались не шевелиться, видимо, почувствовав предстоящую экзекуцию. Максим осмотром удовлетворился, лишний раз убедившись в симметричности растений, порылся в бардачке и достал оттуда небольшой струнный нож с немножко искривленным нитеводом и отчаянно скрипевшим механизмом натяжения, из-за чего для боевых операций он был негоден, но вполне годился для хозяйственных целей — воров порезать, грабителей покрошить, цветы расчленить. Разрезав их пополам и сложив соцветия с практически идентичными им корнями, Максим выиграл, на его взгляд, дважды — получил вдвое больший букет и максимально обезвредил вероятную угрозу. Из стеблей вытекло немного красного сока, и, решив удостовериться в своих подозрениях, Максим мазнул по испачканной обивке сиденья и без колебаний сунул палец себе в рот. Сомнений теперь особых у него не было. Растения оказались вполне теплокровными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
