перемешаны с противоречивыми личными выводами”. Не одобрял он и периодических насмешек Дина над Советами и поведением советских граждан. Впрочем, даже здесь Фишер предпочел защитить Дина и не осуждать ни его, ни других разочарованных участников этой военной истории. “Впечатления американцев от России, их чувства, их опыт – это вовсе не абстрактно-рациональные убеждения, и не следует поспешно осуждать их или сбрасывать со счетов, – писал Фишер. – Скорее их стоит рассматривать как важный побочный итог их тесного общения с советской стороной – общения, непрестанно рождавшего все новые проблемы”
3.
* * *
И Фишер был прав: не зная о впечатлениях американцев, причастных к “полтавской” истории, нам не понять их отношения к Советскому Союзу. Американцы открывали базы в первую очередь из стратегических соображений, но подразумевали и большие, во многом нереалистичные надежды на будущую дружбу с CCCР. Для американцев военный союз означал тесное сотрудничество на земле и в воздухе, не обремененный идеологическими, политическими, экономическими или культурными проблемами. Но на деле все получилось совсем не так. Учитывая свою численность, технологическое господство и экономическую мощь, американцы полагали, что превосходят советских партнеров. Их ожидания были завышены, и последующее разочарование стало глубоким и длилось долго.
Аверелл Гарриман, посол США в Москве, заметный герой этой книги, разочаровался одним из первых. Его первоначальный оптимизм касательно отношений с Советским Союзом сменился недоверием, и Гарриман занял позицию “услуга за услугу”. Решающую роль в эволюции мнения посла стал отказ Сталина разрешить американцам использовать полтавские базы для помощи повстанцам в Варшаве летом 1944 года. После этого Гарриман стал одним из первых вдохновителей холодной войны. По тому же пути пошел еще один ключевой игрок “полтавской” инициативы – генерал Роберт Уолш, принявший активное участие в послевоенной борьбе за Западный Берлин4.
Отношение к советскому режиму и его военным устремлениям у большинства американцев, служивших на полтавских базах, тоже изменилось с дружественного на враждебное. Сперва искренне восхищенные советскими людьми и, в меньшей степени, верными сталинистами за их стойкость, жертвы и храбрость в борьбе с нацистской Германией, впоследствии американцы разочаровались. Советская политическая культура и повседневная жизнь отталкивали их вне зависимости от политики, проводимой советским командованием. Так менялись полковник Томас Хэмптон, майор Майкл Коваль, первый лейтенант Уильям Калюта…
И примерно так же менялся рядовой Палмер Мира, создавший свои военные мемуары, возможно, вдохновленный мечтой, которой поделился с ним Гольцман. Он назвал их A Frantic Saga (“Сага об [операции] Фрэнтик”), издал сам и писал, что впечатления, полученные в Миргороде, превратили его в пожизненного противника советской системы. Сторонник выборной демократии, Мира преодолел массу препятствий, чтобы проголосовать на президентских выборах 1944 года, находясь за границей. В Советском Союзе он видел полное пренебрежение демократическими принципами. “Да, они голосовали, – писал Мира о советских гражданах. – Но из кого им было выбирать?” Он продолжил:
После того, что я видел в СССР, меня не интересовали ни социалистические, ни либеральные политические тенденции. Так что всю жизнь я был консервативным республиканцем. И имел к тому достойные причины5.
Американцы, пробывшие на базах недолго и которых не затронула деятельность советских контрразведчиков, сохраняли благожелательное отношение к советским людям еще долго после командировок в Полтаву. Такие же взгляды разделял и постоянный контингент баз, придерживавшийся левых убеждений: они симпатизировали Советскому Союзу, его социальным экспериментам и особенно военным подвигам. Франклин Гольцман определенно входил в эту категорию. “Я всегда полагал, что отец чувствовал свою принадлежность к военным достижениям СССР” – вспоминал Томас Гольцман, сын Франклина.
По его мнению, именно Советский Союз сражался в войне и победил, заплатив высокую цену. Он гордился тем, что сделал свой маленький вклад в эту борьбу. Когда он рассказывал мне о войне, то говорил в основном о храбрых защитниках Сталинграда и Ленинграда, о героизме Красной армии, о том, как его поразили советские военные, служившие с ним вместе. Рассказывал об ужасных, почти невероятных жертвах, принесенных советским народом. Помню, как он выступал перед Конгрессом по проблеме долгов по ленд-лизу, призывая простить их, учитывая жертвы, принесенные Советским Союзом в войне. Наверное, он относился к Советам не столь критично, как другие на базах, где шла операция “Фрэнтик”, и много в чем им симпатизировал. Когда Российская Федерация вручила ему памятную медаль к 50-летию победы в Великой Отечественной войне, думаю, для него это имело огромное значение – как признание того, что он тоже внес вклад в эту победу6.
Джордж Фишер, как и Гольцман, восхищался военными свершениями СССР, хотя и зашел гораздо дальше, отделив советский режим от советского народа. В своих мемуарах, написанных в 2000 году, Фишер вспоминал полтавские переживания как борьбу между старой любовью и старой ненавистью. Он любил страну, которую называл Россией, и ненавидел Сталина и его политику. “В своей работе я не сомневался, на чьей я стороне. Я ненавидел кремлевское зло; эта ненависть не позволяла мне колебаться”, – писал Фишер. Он умер в 2005 году, сохранив верность левым убеждениям и оставшись непреклонным противником сталинизма7.
* * *
Почему почти все американцы, проведшие на базах много времени или занимавшие достаточно высокие должности, чтобы иметь постоянные контакты с советскими властями, в 1945 году покинули Советский Союз с горькой обидой на принимающую сторону? В целом факторы, способствовавшие изменению настроения, не были напрямую связаны с идеологическими различиями или противоположными геостратегическими планами двух государств. В конце концов, геополитические цели военного времени – поражение Германии и Японии – разделяли оба союзника, и многие американцы симпатизировали социализму в широком смысле. Решающими в отчуждении сторон оказались различия в политической культуре.
Одним из примеров таких различий стало обращение советской стороны с военнопленными как с предателями и преступниками, а также отказ разрешить американцам в Восточной Европе помочь соотечественникам, освобожденным из немецких концлагерей, вернуться домой через полтавские базы. Такое отношение вызвало гнев даже президента Рузвельта. Это было самое яркое проявление позиции советских властей, гражданских и военных, которая ужасала американцев. Для них не было долга выше, чем спасение своих военнопленных, которых считали героями, перенесших множество испытаний. Как уже отмечалось выше, советский режим считал красноармейцев, попавших в плен, в худшем случае предателями, а в лучшем – гражданами “второго сорта”, не заслужившими такой же еды и такого же обращения, как те, кто служил в армейских рядах; их даже можно было безнаказанно грабить.
Еще важнее был вопрос отношений. Американцев возмущало то, с каким усердием особисты стремились разорвать личные связи американцев с советскими сослуживцами и травили девушек, встречавшихся
