Я отправился на поиски. Наверху было темно, но я нашел комнату герцога и начал шарить во всех углах. Но тут же мне пришло в голову, что едва ли король доверит кому-нибудь деньги, кроме своей собственной персоны. Я пробрался к нему в комнату, но в потемках ничего нельзя было рассмотреть, а свечу зажечь страшно. Вдруг я услышал шаги; я хотел спрятаться под кроватью, но по дороге зацепился за ту занавеску, которою были закрыты юбки Мэри-Джен, юркнул под нее и спрятался между юбками. Ничего, недурно! Мошенники вошли и заперли за собою дверь. Прежде всего герцог заглянул под кровать. Плохо пришлось бы мне, если бы я оказался там.
— Ну что? Говори поскорее! — настаивал король. — Нам больше приличествует быть внизу и оплакивать покойника, чем оставаться здесь и давать повод к пересудам.
— Твоя правда, но этот доктор не выходит у меня из головы. Есть ли у тебя какой-нибудь план? Моя мысль вот какая…
— Скорее, скорее, герцог!
— По-моему, нам нужно убраться отсюда до трех часов и забрать с собою, что мы добыли. Мы можем вполне удовольствоваться этими деньгами, тем более что они так легко нам достались.
— Что ты, что ты! Не продав остального наследства, когда все так удобно устраивается? Уйти и оставить имущество на восемь, на девять тысяч?
Герцог тем не менее настаивал:
— Довольно с нас и мешка с золотом. Нельзя же быть таким жадным! Да, наконец, это неблагородно: ограбить бедных девочек до нитки!
— Вздор! Вздор! — вскричал король. — Мы у них, кроме этих денег, ничего не отнимаем. Пострадают только покупатели: как только обнаружится, что имущество не было нашею собственностью, — а это не замедлит обнаружиться после того, как мы отсюда удерем, — продажа будет сочтена недействительной, и имущество возвратится к законным владельцам. Таким образом, девчонки получат свой дом назад, и этого для них вполне достаточно. Они молоды, энергичны и сумеют сами заработать свой хлеб. Им будет совсем недурно. Сколько людей на свете, которым гораздо, гораздо хуже, чем им!
Король так долго убеждал герцога, что тот начал ему уступать, хотя заметил, что они совершают большую глупость, оставаясь здесь: не надо забывать об этом анафемском докторе.
— Да чорт с ним, с доктором! — ответил король. — Разве все здешние дураки не на нашей стороне? Так чего же нам еще нужно!
Они хотели уже спуститься вниз, когда герцог заметил:
— Мне кажется, мы плохо припрятали деньги.
Я насторожил уши.
— Почему? — спросил король.
— Видишь ли, Мэри-Джен наденет теперь траур. Естественно, она распорядится, чтобы убрали все ее прежние платья, все это тряпье. Неужели ты думаешь, что негр, которому это будет поручено, найдя деньги, не возьмет их себе?
— Молодец же ты, герцог! — сказал король. — Будь по-твоему. — С этими словами он сунул руку под занавеску в двух шагах от меня.
О, как я дрожал! Я прижался к стене, затаив дыхание, и думал: «А что, если меня откроют? Ну угостят же меня эти мошенники!» Но, прежде чем я мог что-либо сообразить, король уже вытащил мешок и засунул его сквозь прореху в соломенный матрац под периной. Здесь, полагали они, деньги будут в полной безопасности, так как, хотя перину негр взбивает ежедневно, матрац он перевертывает только два раза в год — по большим праздникам.
Не успели они сойти с лестницы, как мешок с деньгами был уже у меня в руках. Я быстро взбежал к себе на чердак и покуда спрятал мешок у себя. Мне хотелось выбрать место повернее, а то, если наши плуты хватятся денег и не найдут их, они перевернут весь дом, и тогда мое дело пропало!
Я упал на кровать не раздеваясь, но не мог уснуть. Меня мучила мысль, что я не довел дела до конца. Вдруг я услышал шаги короля и герцога, вскочил с кровати и приложил ухо к щели дверей, ведущих на лестницу. Я ждал скандала, но ничего не случилось.
Я выждал, чтобы все успокоилось в доме, и на цыпочках спустился с лестницы. Сначала я подошел к их дверям. Храпят. Нигде ни звука!
Заглянув в столовую, я увидел, что люди, которые находились при гробе, заснули. Дверь в залу, где стояло тело, была открыта, в обеих комнатах горело по свече. Я прошел еще дальше — никого! Я хотел было выйти в сени, но дверь оказалась запертой. В ту же минуту я услышал шаги. Я быстро вернулся в залу, проворно оглянулся. Единственное место, где я мог спрятать деньги, был гроб. Крышка гроба была немного сдвинута, так что можно было видеть лицо покойника. Я всунул мешок с деньгами как раз под сложенные накрест руки. От прикосновения к ним я вздрогнул. Затем бросился вон из комнаты и спрятался за дверью.
Вошла Мэри-Джен. Склонив голову, она подошла к гробу и заплакала. Я поскорее улепетнул, еще раз убедившись, что меня никто не видел: сторожившие гроб крепко спали.
Я тихонько пробрался к себе на чердак и лег в постель, раздосадованный тем, что дело разыгралось так глупо, а я-то подвергал себя такому огромному риску! Отъехав миль сто или двести, я написал бы Мэри-Джен обо всем, тогда выкопали бы гроб и взяли бы деньги обратно. А теперь может случиться, что перед тем, как завинчивать гроб, крышку приподнимут и деньги снова попадут к этим жуликам. О, как я хотел спуститься вниз, схватить мешок с деньгами и снова возвратиться сюда. Но у меня нехватало смелости. О нет, ни за что!
Когда на другой день утром я сошел вниз, все караульные уже разошлись.
Возле покойника, кроме семьи, вдовы Бартлет и нашей банды, никого не было. По их лицам я хотел узнать, не случилось ли каких неприятностей, но ничего не узнал.
К полудню пришел хозяин похоронного бюро со своими людьми. Они поставили гроб на двух стульях посредине комнаты, а остальные стулья расставили рядами в зале, в столовой и даже в передней. Пришлось призанять стульев у соседей. Я видел, что крышка гроба была в прежнем положении, но не смел подойти и заглянуть под нее: кругом были люди! Начал собираться народ. Наши дяди-мошенники и три девушки сели у изголовья гроба. Через полчаса комнаты наполнились народом. Все было тихо и торжественно, только племянницы и дяди по временам подносили платки к глазам и тихо всхлипывали.
Для случая взяли напрокат фисгармонию, довольно разбитую, и когда все было готово, одна женщина села и заиграла на ней, и все запели хором. Затем пастор Гобсон торжественно выступил вперед и начал говорить надгробную речь. Вдруг из погреба раздался такой страшный лай, какого я, кажется, в жизни не слыхивал. Лаяла всего одна собака, а казалось, что целая свора — так пронзительно, не смолкая ни на минуту, она лаяла. Пастор должен был замолчать. Все смутились и не знали, что делать. Вдруг долговязый начальник похоронной процессии сделал знак рукой пастору, как бы говоря: «Не беспокойтесь, я все улажу». Он вышел из комнаты, а лай между тем становился все громче, отчаяннее. Вдруг мы услышали страшный удар. Собака закончила свой концерт душераздирающим лаем, после чего настала гробовая тишина. Пастор снова мог продолжать свою речь с того места, где он остановился. Спустя несколько минут погребальщик вернулся, пробрался тихонько вдоль стены к пастору и, вытянув шею, приложив обе руки воронкой ко рту, сообщил хриплым шопотом: «Господа, она поймала крысу!» Это известие доставило всем удовольствие.
Надгробное слово было очень красноречиво, но утомительно скучно. К тому же король не утерпел и прибавил от себя кучу вздора.
Наконец все было кончено. Гробовщик подошел к гробу с отверткой в руках. Меня бросило в пот, и я лихорадочно стал за ним следить. Но он крышки не поднял, только сдвинул ее на место и плотно привинтил. Но меня снова взяло беспокойство. Там ли остались деньги? А вдруг их кто-нибудь похитил? И писать теперь Мэри-Джен невозможно. Если я напишу ей, она выкопает гроб, а денег там не окажется. Что тогда? Меня еще станут преследовать и, пожалуй, упрячут куда-нибудь. Нет, покорно благодарю!
Похоронили и тихо возвратились домой. Я следил за всеми лицами, но ничего не мог понять. Лица были как будто спокойные.
Вечером того же дня король сделал всем визиты, причем был необыкновенно со всеми любезен и тем приобрел еще большую любовь.
Он объяснял, что обязанности призывают его в Англию и потому он должен поторопиться с делами по наследству и поскорее отправиться домой. При этом он выражал сожаление, что не может дольше остаться с такими милыми людьми. «Милые люди», в свою очередь, выражали сожаление по поводу его отъезда. Король говорил, что возьмет девушек с собою в Англию, и всем это очень понравилось: по крайней мере, сиротки будут хорошо пристроены, в родной семье. А глупые девочки так этому обрадовались, что даже позабыли о своем горе. Они торопили дядю как можно скорее все продать и уехать. Бедняжки были так рады и счастливы! У меня сердце надрывалось, глядя, как их обманывают и обкрадывают, но я ничего не мог для них сделать.
И в самом деле, король, не медля ни минуты, назначил к продаже с аукциона и двор, и дом, и негров, и все имущество, но до аукциона всякий мог притти и купить что вздумается по вольной цене.
