— Сами видите, ваше превосходительство, что пока никаких флагов поднять не можем!
Нахимов кивнул головой:
— Что ж, на войне, как на войне!
Подозвав к себе Острено, он велел ему, не откладывая времени, идти шлюпкой и передать Истомину благодарность флагмана.
— Может быть, отложить сие до окончания боя? — робко заикнулся старший адъютант.
— Никак невозможно-с, — покачал головой Нахимов. — Всё должно делаться в своё время, не раньше и не позже!
Спустившись по мусингам в стоявшую под бортом шлюпку, Острено скомандовал!
— На вёсла!
— Куда хоть идём, ваше благородие? — спросили гребцы.
— На «Париж»!
Матросы дружно перекрестились.
— Вёсла на воду! И ра-а-аз!
Буквально через несколько минут после убытия Острено пролетевшим совсем рядом ядром контузило в грудь стоявшего на верхней палубе капитана 2-го ранга Барановского. Из последних сил Барановский опёрся на планширь, его шатало.
— Пётр Иванович! Ступайте в лазарет! — кричал ему на ухо Нахимов. — Без вас справимся!
Барановский отрицательно помотал головой. Было видно, что ему очень плохо, но он держался. Спустя несколько минут обломок мачты на излёте ударил ему в ноги, переломав их. Барановский молча упал на палубные доски.
— Санитаров! — крикнул Нахимов.
Подбежали санитары Фёдор Жемарин и Иван Дмитриев. Оба в чужой крови и в собственном поту. Санитарам тоже достаётся, и раненых в лазарет носят, и ядра из трюма к орудиям, причём всё «с особым рвением и смелостью». Подхватив под руки командира линейного корабля, санитары потащили его в корабельный лазарет.
В командование «Императрицей Марией» вступил старший офицер капитан-лейтенант Коцебу.
Почти одновременно одному из флаг-офицеров Нахимова мичману Костыреву оторвало осколком гранаты два пальца на левой руке; кроме него, ранено было ещё два молодых офицера и человек шестьдесят матросов. Шестнадцать матросов оказалось убито.
Нахимов подозвал к себе старшего из своих адъютантов, Острено.
— Вот что, Феофан Христофорович, Барановский ранен, и в случае моей смерти или ранения заканчивать сражение придётся тебе! С замыслами моими ты знаком, потому и карты в руки!
«Я передал ему, — писал впоследствии Нахимов, — мой план сражения, и он бы довёл его до конца, если б меня не стало».
Помимо Острено рядом с Нахимовым неотлучно находились флаг-штурман эскадры, капитан корпуса флотских штурманов Иван Некрасов и старший артиллерийский офицер эскадры капитан корпуса корабельной артиллерии Яков Морозов — они глаза и уши командующего. Относительно капитана Некрасова Нахимов напишет в представлении на награду следующее: «Во время боя оказал примерную храбрость и мужество и под сильными неприятельскими выстрелами завёл верп как нельзя было лучше желать».
А раненых и убитых становилось всё больше. Вот потащили в лазарет находившегося у флага прапорщика Павла Полонского, которому ядром оторвало руку. Из окровавленной культи ручьём лилась кровь. В аффекте Полонский пытался вырваться из рук санитаров и куда-то бежать.
— Быстрее тащите в лазарет! — кричали санитарам матросы. — А то кровью изойдёт!
Нахимов со зрительной трубой под мышкой прохаживался по шканцам, наблюдая, как работают артиллеристы. Многих из них, тех, кто были старослужащими, Нахимов давно знал. Вот распоряжаются у своих пушек неразлучные друзья Григорий Савин и Алексей Самотаев. Вот Артемий Попов — пьяница и матерщинник, но канонир от Бога. На нижних деках сейчас наводят орудия и палят бывшие сослуживцы, ещё по «Силистрии», — Иван Кондратьев, Пётр Верещагин и Василий Стрельников.
Свой бой «Императрица Мария» завершила в 14 часов пополудни, когда перед ней больше не было достойных целей. Матросы лили на обжигающе-горячие орудийные стволы воду с уксусом. Стволы шипели, как гигантские змеи. Здесь же, прямо у пушек садились на палубу и вытирали чёрные от гари лбы.
— Хосподи, неужели уже всё кончено?
* * *
Левую колонну вёл за собой в бой «Париж» под флагом младшего флагмана. Контр-адмирал Новосильский был личностью на флоте Черноморском известной и всеми почитаемой. Когда-то старшим офицером под началом Казарского он дрался на героическом бриге «Меркурий», за что получил орден, чин и пистолет в фамильный герб, затем, спустя несколько лет, тем же бригом и командовал. Водил эскадры, командовал дивизией, и вот теперь он ведёт за собой колонну боевых кораблей в главное морское сражение своей жизни.
Рядом с высоким и худым Новосильским — командир «Парижа», крепко сбитый и курносый Истомин. Он ещё мичманом прошёл Наварин, а затем всю жизнь считался одним из любимейших учеников адмирала Лазарева. «Парижем» он командует уже четыре года, с момента спуска корабля на воду, а потому и корабль, и команду знает, да и в себе уверен.
Уверенность командира передаётся и остальным. На шканцах «Парижа» царит полная тишина, а если кто и говорит, то только вполголоса. Громко подаются лишь общекорабельные команды. Так заведено на «Париже» с первого дня, так происходит и сейчас, в бою.
Старший офицер «Парижа» Павел Перелешин время от времени поглядывал на окутанного уже первыми пороховыми клубами «Великого князя Константина». Где-то там, среди вспышек орудий сейчас сражался его старший брат Михаил, в такой же должности старшего офицера и в таком же чине капитан-лейтенанта. Братья — представители старого морского рода. Шутка ли — одновременно на флоте в ту пору служило России сразу пять братьев Перелешиных! Мало этого, на «Париже» при Павле ещё и племянник Николай — 16-летний юнкер, пусть обвыкает!
За «Парижем» грузно ворочал в бухту «Три Святителя», коневым мателотом в колонне «Ростислав».
Корабли второй колонны нашей эскадры противостояли правому флангу турецкой боевой линии. Едва головной «Париж» вышел на дистанцию огня, Новосильский повернулся к Истомину:
— Владимир Иванович, пора!
— По местам! — кричали, срывая голоса, батарейные офицеры.
Заряжающие ловко засовывают в разгорячённые стволы пороховые картузы, быстро принимают от подавальщиков ядра. Секунда — и чёрные шары тоже исчезли в пушечных жерлах, затем туда же досылаются в два удара прибойниками и пыжи. Пушки разом накатываются в порты.
— Готово! — кричит прислуга.
— Пальба по порядку номеров! — несётся откуда-то сверху сквозь клубы пороховой гари.
— Пали! — кричат батарейные офицеры, и линейный корабль сотрясается от одновременного залпа десятков орудий.
«Париж» открыл огонь сразу же после «Марии», поражая турецкий корвет «Гюли-Сефид», фрегат «Дамиад» и центральную береговую батарею № 5. Первый залп был самым сокрушительным и страшным. Матрос Антон Майстренко вспоминал: «Он („Париж“) как подтянулся, залпом как дал (60 орудий сразу), так батарею и разбил — только пыль пошла. Она, батарея, стояла как бы над самой водой, а тут в море и повалилась со всем запасом».
Одновременно «Париж» встал и на шпринг, на что ему потребовалось всего 4,5 минуты — результат, недоступный большинству даже на ученьях!
На первый взгляд, правое крыло турецкой эскадры, состоящее из трёх фрегатов и корвета под общим началом Гуссейн-паши, выглядело несколько слабее левого, но его поддерживали весьма мощные батареи № 5 и № 6. В то время как «Париж» вёл перестрелку с корветом «Гюли-Сефид» и отражал яростный огонь фрегатов «Дамиада» и «Низамие», его задний мателот, корабль «Три Святителя» сошёлся в поединке с фрегатом «Каиди-Зефер». На долю же «Ростислава», помимо корвета «Фейзи-Меабуд» пришлась и батарея № 6.
Орудия правого борта «Парижа» работали безостановочно. Позднее будет подсчитано, что «Париж» выбросил бомб больше, чем любой другой корабль — 7011. Немудрено, что через полчаса после начала сражения турецкий корвет «Гюли-Сефид», стоявший рядом с фрегатом Осман-паши и оказывавший ему огневую поддержку против флагманского корабля Нахимова, был уже сильно избит русскими снарядами, потерял фок-мачту и несколько орудий. Командир корвета Сали-бей оставил свой корабль и предпочёл спастись бегством. Вскоре на корвете возник пожар, и огонь стал постепенно добираться до крюйт-камеры. Наконец, в 1 час 15 минут пополудни раздался сильный взрыв, и «Гюли-Сефид» взлетел на воздух. Уничтожив неприятельский корвет, Истомин оказал непосредственную поддержку своему флагманскому кораблю.
Историк пишет: «Капитан 1-го ранга Истомин, увидев, что флагманский корабль Нахимова находится под жестоким огнём нескольких турецких судов, избрал основной мишенью для орудий „Парижа“ не правый фланг турецкой боевой линии, против которого он должен был действовать по диспозиции, а корвет „Гюли-Сефид“, стоявший против „Императрицы Марии“. Только после того как положение русского флагманского корабля улучшилось в результате уничтожения и выхода из строя трёх неприятельских судов („Навек-Бахри“, „Гюли-Сефид“, „Ауни-Аллах“), Истомин перенёс огонь на правый фланг противника».
