— Исчезла? — поинтересовался Чак.
— Да, исчезла, как будто ее и не было. Ничего не оставила, кроме записки и запаха своего крема на подушке, — хромой полез во внутренний карман, достал бумажник и принялся в нем копаться.
Он извлек из кармашка маленький потертый клочок бумаги и протянул Чаку. Бумага была голубая в клетку, а на ней карандашом было написано:
«Мне очень жаль, Боб. Но я скорее умру, чем останусь с тобой жить».
Чак вернул записку.
— Да, скверная, приятель, история, неприятная. А как ты думаешь, где сейчас твоя жена?
Хромой явно не ожидал такого вопроса. Он весь как-то напрягся, казалось, что даже хмель слетел с его лица.
— А что с ней могло стать? Где-нибудь да живет. Может быть, нашла себе другого.
— Другого? — переспросил Чак.
— Ну, а почему бы и нет? Если мы находим себе других женщин, то почему бы и им не найти других мужчин?
— Да, скверная история, — повторил Чак.
— Знаешь, я только надеюсь, что он будет обращаться с нею лучше, чем я.
— Не думаю, — почему-то сказал Чак.
Мужчина, пошатываясь, поднялся.
— О черт, снова надрался, как собака, — он достал из кармана связку ключей. — Не хотите прокатиться на моем катере? Прокачу просто так.
Шатаясь, он двинулся к причалу. Чак пошел следом.
— Спасибо тебе, что выслушал мою болтовню. Особенно за виски. А то мне было так скверно, что я чуть не сдох, прямо здесь, на пляже, а ты мне, честно говоря, нравишься, внушаешь доверие.
Чак в который раз пожал плечами.
— Слушай, если тебе понадобится катер, ты можешь прийти сюда, на причал, спросить Боба. Меня здесь все знают, каждая собака. И я дам тебе катер, и ты сможешь покататься по океану. Можешь прихватить девчонку. Ведь я понимаю, ты еще достаточно молод, у тебя все впереди и тебе хочется погулять.
— Нет, погулять мне как-то не хочется, — возразил ему Чак.
— Ну, не хочется, так не хочется, приходи один, я дам тебе катер.
Мужчины пожали друг другу руки. И хромой, стуча по доскам настила каблуками, направился к покачивающемуся на воде катеру.
Какое-то время Чак смотрел вслед этому несчастному мужчине, которого так наказала жена. Потом неспешно развернулся, подобрал пустую бутылку с мокрого песка и неторопливо двинулся к отелю.
Он тихо вошел в большую стеклянную дверь, кивнул портье.
— Сэр, вас искал ваш друг.
— А где он сейчас?
— По-моему, в баре.
— Ну ладно, если я ему еще понадоблюсь, он меня обязательно найдет.
Чак поднялся в номер, разделся, лег, натянул до подбородка простыню и закрыл глаза. Уснул он мгновенно.
В номер ввалился Билли.
— Чак, дружище, я тебя ищу уже целых два часа, — закричал с порога Билли, — пойдем, пойдем со мной. Там эта Луиза такие штучки выделывает, просто обхохочешься. Пойдем скорее.
Чак сел на кровать свесив ноги, и сонным, но злым голосом пробормотал:
— Билли, как ты мне надоел, я только уснул.
Билли даже вздрогнул, настолько серьезным голосом говорил Чак.
— Давай-ка прими душ и ложись в постель, потому что завтра у нас с тобой будет тяжелый день.
— Тяжелый день! А когда у нас с тобой, Чак, бывают легкие дни? От одного сегодняшнего дня у меня мурашки бегут по коже. Я шесть раз выстрелил. Шесть раз! — Билли принялся загибать пальцы. — О, одной руки не хватает, шесть раз. Я три раза целил в голову и три раза в сердце, и ни одна пуля, Чак, ни одна пуля не вылетела из ствола этого чертового револьвера.
Билли чуть не рыдал.
— Успокойся, Билли, и ложись спать.
— Чак, ты видел меня когда-нибудь пьяным, скажи?
— Нет, Билли, никогда не видел.
— Ты, может быть, думаешь, что я испугался?
— Нет, Билли, я так не думаю.
— Чак, Билли ничего не боится. И Билли стреляет без промаха. Я не мог промахнуться, я никогда не промахивался… Но этот чертов револьвер! — Билли нервно вышагивал по комнате, потом вдруг подошел к Чаку, обнял его за плечи, — Чак, прости меня. Все будет хорошо.
— Ладно, Билли. Завтра утром мы обо всем поговорим. А сейчас у меня страшно болит голова и я хочу спать.
— Голова болит? Выпей виски, и голова перестанет болеть.
— Нет, это мне не поможет.
— Ну, как хочешь, я спущусь на минутку вниз, дам крошкам отбой, а то они ждут нас.
Билли выскочил за дверь, и Чак услышал его торопливые неровные шаги.
Стефани Харпер, лежа в кровати, читала журнал. Джон Кински сидел в кресле, прикрыв глаза.
— Джон, почему ты не ложишься?
— Не хочется.
— Джон, я что-то не так сделала?
— Нет, Стефани, все нормально, просто мне как-то не работается.
— Наверное, это я тебе мешаю и ты жалеешь о том, что женился на мне?
— Нет, Стефани, я не жалею.
— Послушай, Джон, мы странно себя ведем. Мы почти ничего не знаем друг о друге. Наши отношения держатся на чем-то очень странном, — Стефани отложила журнал и посмотрела на мужа.
Джон не открывал глаз. Стефани показалось — он прислушивается к самому себе.
— Послушай, Джон, с тобой все в порядке? — вдруг спросила Стефани, уловив своим женским чутьем что-то настороженное в состоянии мужа.
— Что ты имеешь в виду?
— Я сама не знаю. Но мне кажется, ты становишься каким-то замкнутым и напряженным. Ты все время о чем-то думаешь.
— А разве этого нельзя делать?
— Нет, Джон, это можно и нужно. Но я тоже хотела бы знать, о чем ты думаешь.
— Стефани, это совсем неинтересно.
— Почему? Почему ты думаешь, что мне не интересна твоя внутренняя жизнь? Может, я смогла бы тебе чем-то однажды помочь?
— Возможно. Я расскажу тебе, Стефани, но не сейчас, попозже.
— Почему? Джон?
— Не сейчас.
Стефани, накинув на плечи простыню, подошла к мужу и положила свои ладони ему на плечи.
— Джон, расскажи мне все, я постараюсь тебя понять.
— Стефани, я не знаю, что ты хочешь услышать, не знаю, что тебя интересует.
— Джон, мне кажется, тебя что-то мучает, ты чего-то боишься.
— Возможно. Мы, по-моему, все этого боимся.
— Нет, Джон, я не хочу расплывчатых ответов. Я хочу услышать конкретный ответ, что с тобой?
— Ничего, все в порядке.
Джон снял ладони жены со своих плеч, поднялся и направился в ванную. Стефани сделала несколько нерешительных шагов за ним, но остановилась у двери, которая закрылась прямо перед ней. Она раздосадованно покачала головой и вернулась в постель.
Журнал в руки она уже не брала, сидела, оперевшись спиной о подушку, при погашенном свете. Мысли Стефани кружились, она никак не могла догадаться, чем он так угнетен, почему в последние дни он стал таким странным. Даже не в последние дни, а где-то перед самым отъездом из Сиднея она почувствовала, как что-то в нем сломалось. Какой-то стержень, на котором держался Джон, хрустнул, и в его взгляде появилась растерянность и даже затравленность.
