свою любовницу Грюнвальд, — прошу без церемоний.
Коршунов осушил второй бокал, взял из вазы конфету.
— Ваша родственница, Петр Владимирович? — спросил он.
— Да-да, двоюродная племянница! — сказал Грюнвальд и громко захохотал. Хохотал он с повизгиванием, держась за живот.
Правая соболиная бровь Марии вздрогнула, губы скривились в обидчивую гримасу.
— Итак, я вас слушаю, Константин Николаевич, — не обращая внимания на Марию, сказал Грюнвальд.
— Давайте выйдем в ту комнату, — попросил Коршунов. — У меня к вам, Петр Владимирович, деловой разговор. Очень важный.
— А нельзя ли завтра, Константин Николаевич? Дело не волк… И потом пожалейте меня. Я очень устал за день. И племянница моя Маша притомилась с дороги, ей пора спать. Завтра с утра приходите.
— Прошу прощения, — сказал Коршунов и вышел.
Грюнвальд закрыл на ключ дверь, подошел к Марии:
— Ты совсем разомлела, душа моя. Позволь, помогу тебе разоблачиться, — он потянулся рукой к ее платью.
Мария взмахнула рукой, залепив Грюнвальду звонкую пощечину. Тот попятился, схватившись за щеку.
Мария сняла с вешалки шубу, оделась:
— Отвезите меня домой, немедленно!..
…Коршунов в эту ночь плохо спал. Он предчувствовал беду, которую ему высочайше велено предотвратить, не прибегая пока что к полицейским мерам. Сам государь встревожен положением на Ленских золотых приисках, где вот-вот вспыхнет всеобщая забастовка. Это грозит большими убытками ему лично, как владельцу акций компании, и новыми осложнениями политического характера. Господа золотопромышленники совсем потеряли чувство меры в притеснениях рабочих, но вот как их призвать к благоразумию?..
Утром Коршунов пришел в канцелярию Грюнвальда раньше обычного. Петр Владимирович сидел за письменным столом, склонившись над бумагами. Встретил он Коршунова холодно, не поднимая головы, молча показал на стул.
— Петр Владимирович, — начал Коршунов, — считаю своим долгом довести до вашего сведения…
Грюнвальд поднял голову. Под глазами у него были мешки, лицо обрюзгло, и весь он был какой-то мятый.
Коршунов оглянулся на дверь и, убедившись, что она закрыта, продолжал:
— …Довести до вашего сведения, что во вверенных вам приисках недовольство рабочих настолько велико, что это грозит… забастовкой.
— Вот как? — Зрачки у Грюнвальда расширились, он не мигая смотрел на Коршунова, как на диковину. — Откуда вам сие известно? А?..
— Из разговоров с рабочими.
— Любопытно-с. — Грюнвальд откинулся на спинку кресла. — Почему-то мне в разговоре рабочие ничего подобного не сообщают. А вас, оказывается, они посвящают в свои намерения.
— Я посещаю бараки рабочих, бываю в шахтах…
— Очень похвально, — перебил его Грюнвальд. — Но насколько мне известно, вы не ограничиваетесь техническим осмотром шахт, вы устраиваете сборища, митингуете вместе с рабочими. Как прикажете понимать сие? И вообще кто вы такой, позвольте у вас спросить, окружной инженер или социалист? Судя по вашим разговорам и действиям… да-с, действиям, вы, Константин Николаевич… — Грюнвальд не договорил, осекся. На главного инженера в упор смотрели холодные, бесцветные глаза, излучающие какой-то металлический блеск. На худом лице Коршунова, задвигались желваки.
— Продолжайте, — сказал Коршунов таким тоном, что у Грюнвальда пошли по спине мурашки. — Продолжайте, прошу вас. Мне не бесполезно знать, что обо мне здесь думают.
— Мне безразлично, что о вас думают рабочие, которых вы подстрекаете к… бунту, — не сдавался Грюнвальд, — но мне хотелось бы составить о вас свое мнение, соответствующее действительности. Почему я у вас и спросил.
— Да вы что, с ума сошли? — почти шепотом сказал Коршунов.
— Нет, в полном здравии.
— Почему же вы тогда не понимаете самых простых вещей, которые каждый здравомыслящий человек должен понимать?
— А именно?
— Что даже лошадь надо поить и кормить, иначе она протянет ноги. А рабочий, если его лишить заработка, кормить тухлым мясом, начинает бастовать. Вы что, заинтересованы в том, чтобы рабочие Ленских приисков забастовали?
— Не приведи бог! — вырвалось у Грюнвальда.
Коршунов протер пенсне и спокойным, будничным голосом сказал:
— Мне тоже, как доверенному лицу императора, совершенно ни к чему забастовка.
— Императора?
— Да-да, вы не ослышались — императора. — Теперь Коршунов смотрел на Грюнвальда, как удав на кролика. — Вам предъявить документ?
— Ну, что вы? Я вам верю!..
— И чтобы впредь у нас на этой почве не возникало никаких недоразумений, вы будете делать все, о чем я вас попрошу. В наших же интересах. Вы меня поняли?
После того как инженер Коршунов обследовал все прииски и поговорил с Грюнвальдом, в магазинах корпорации стали торговать водкой, на прилавках появилось пригодное для пищи мясо. В бараках поставили перегородки и отделили семейных от холостяков. Сняли кружки, висевшие у выхода из шахт.
Инженер Коршунов с довольным видом, точно именинник, ходил по баракам и, здороваясь со стариками за руку, расспрашивал, какие имеются жалобы. Рабочие приветливо встречали инженера, благодарили за его доброту и отвечали, что жалоб пока нет.
Коршунов все чаще и чаще сталкивался в бараках с Трошкой. Он, стоя в стороне, с откровенной враждебностью смотрел на инженера. Коршунову от этого взгляда становилось не по себе.
— Говорят, в других странах нигде рабочие не работают по двенадцать часов, — сказал однажды Трошка в присутствии Коршунова.
На лбу инженера дрогнула жилка. Он в упор посмотрел на своего противника. Трошка выдержал взгляд.
— А мы работаем по двенадцать часов, стоя по колено в холодной воде, — продолжал Трошка.
Высокий сутулый рабочий с хмурым заросшим лицом бросил:
— Как была каторга, так и остается.
В разговор вмешался седой благообразный старик с бородкой.
— Не сразу Москва строилась, — сказал он сладеньким голосом. — Даст бог, и нам сократят рабочий день. Вначале хотя бы на часок. А там, глядишь, и больше, если господин инженер постараются. — Рабочий, звали его по фамилии Завалин, ласково посмотрел на Коршунова, как бы прося, чтобы тот поддержал его.
Коршунов ничего не ответил. Встал и молча вышел из барака.
…Неожиданно на прииски нагрянул главный резидент корпорации господин Белозеров. Этот не стал ходить по баракам и шахтам, разнес своих помощников за порядки на приисках и ввел свои. Рабочим выдали заборные книжки. Десятники ежемесячно записывали в эти книжки выработку. По этим записям в конторе делали расчет и вместо денег выдавали талоны, которые рабочий мог отоварить в магазинах корпорации. Частники вынуждены были закрыть свои лавки.
Как только частные лавки были закрыты, в магазинах корпорации появилось тухлое мясо, заплесневелые пряники, черный кислый хлеб с примесями, который нельзя было есть. То же самое и с одеждой. Скупая по дешевке никому не нужную заваль, заполняли этой рванью прилавки и продавали с тройной наценкой.
Рабочим некуда было податься со своими талонами, кроме того, других магазинов на приисках не было, и они вынуждены были приобретать за талоны порченые продукты, грязную рваную одежду.
Рабочие сперва пожаловались исправнику. Тот даже не стал слушать
