Неготовность поколений, социализировавшихся в традиционных условиях, принять перемены, без которых нельзя жить в современном мире, выливается в массовое неприятие всего нового, в агрессивное отторжение всех «городских», «западных» нововведений. Повсеместно ширится смутное общественное недовольство, создающее идеальную почву для политического, идеологического, религиозного экстремизма, который может быть легко использован в любых политических целях.
Эмигрантские анклавы в развитых странах, нередко представляющие собой слепки с тех обществ, из которых они вышли, сохраняющие с ними связь и в то же время особенно раздираемые противоречиями культурной идентификации, маргинальные в странах приема, оказываются весьма чувствительными к упрощенным «фундаменталистским» идеям, помогающим избавиться от культурной раздвоенности и, как кажется, вновь обрести свое целостное «я». Но при этом процесс интеграции блокируется, и многие (хотя, конечно, не все) иммигранты оказываются в оппозиции к принимающим их обществам.
Эта противоречивая ситуация, равно как и несоответствие спроса и предложения на рынке труда, все больше ощущается уже сейчас. Промышленные страны, использующие иностранную рабочую силу, начинают осознавать ограниченность своей иммиграционной емкости, в них возникает конкуренция «своих» и «чужих» за рабочие места, разворачиваются дебаты вокруг проблемы иммиграции, которая становится важной картой в политической игре, нарастают антииммиграционные настроения, усиливаются меры по ограничению притока мигрантов.
Как ни относиться к этим проявлениям односторонней реакции принимающих стран, они не могут служить эффективным ответом на нарастающие проблемы двустороннего процесса. Между тем даже в теории преобладает именно односторонний подход. Например, автор концепции «третьего демографического перехода» Коулмен полагает, что с помощью «правильной политики» принимающие страны могут остановить массовый приток мигрантов[172]. На это же рассчитаны и глобальные демографические прогнозы ООН, они исходят из того, что, вопреки явной тенденции международной миграции к росту, она вскоре начнет сокращаться и к концу века сойдет на нет.
Такие успокоительные для принимающих стран предсказания едва ли оправданы, ибо не учитывают самостоятельной природы миграционного давления. Международное сообщество должно перестать принимать желаемое за действительное, в полной мере осознать серьезность глобального миграционного вызова и попытаться найти приемлемые ответы на него, прежде чем обострение ситуации сделает такие ответы невозможными.
Проблемы миграции будут оставаться в глобальной повестке дня на протяжении всего XXI в., и они будут в значительной мере формировать и повестку дня мировой социологии, потому что конструктивное ядро этих проблем связано с поисками возможностей и механизмов интеграционного взаимодействия крупных социальных групп в условиях и масштабах, с которыми человечество еще не сталкивалось.
В одной лодке с Западом[173]
И в России, и за ее пределами многие убеждены, что страна переживает небывалый демографический кризис, вызванный экономическими и политическими событиями 1990‑х годов, равно как и в том, что благоприятные экономические изменения и энергичная демографическая политика способны создать предпосылки для преодоления этого кризиса. В какой мере обоснованы эти представления?
Действительно, начиная с первой половины 1990‑х годов население России сокращается, к началу 2007 г. убыль населения России превысила 6 млн человек (4,3 % от исторического максимума, достигнутого в 1993 г.). При этом все основные демографические процессы – рождаемость, смертность и миграция – развиваются в крайне неблагоприятном режиме. Тем не менее широко распространенные клише – «демографический кризис», «демографическая катастрофа» – едва ли вполне адекватно отражают демографическую ситуацию в целом. В ее формировании участвуют эволюционные компоненты, которые нельзя упрощенно трактовать как чисто негативные, а тем более выводить их из особенностей российской экономической и социальной ситуации. Они свойственны всем развитым странам, и видеть в них проявление кризиса только потому, что события развиваются не так, как нам хочется, было бы неправильно. В то же время есть, конечно, такие компоненты российской демографической ситуации, которые иначе как кризисом или катастрофой не назовешь.
Безусловно говорить о специфическом российском кризисе можно только применительно к ситуации со смертностью. Но этот кризис нельзя датировать 1990-ми годами, он имеет гораздо более давние и глубокие корни.
Наилучшие показатели смертности за всю историю России были достигнуты в 1965 г., после чего ситуация с каждым годом ухудшалась, а отставание России от западных стран увеличивалось. К началу XXI столетия вернулся примерно тот уровень отставания, который отличал царскую Россию в начале XX в.; у мужчин оно во многих случаях стало даже большим, чем было в 1900 г. (табл. 1).
Необычная особенность России заключается в том, что низкая продолжительность жизни определяется не детской смертностью, как во многих развивающихся странах, а высокой смертностью взрослого населения, особенно его мужской части. Главными же причинами смерти служат либо болезни системы кровообращения в необычно молодом, по европейским меркам, возрасте, либо «внешние причины» – самоубийства, убийства, дорожно-транспортные происшествия, отравления и т. п., – от которых погибают здоровые люди. Это указывает на то, что проблемы высокой смертности в России уходят корнями в образ жизни большинства населения, нормы поведения, систему ценностей.
Таблица 1. Отставание России по ожидаемой продолжительности жизни в начале XX и в начале XXI вв., в годах[174]
Конечно, далека от совершенства и система здравоохранения, которая никогда не имела достаточного финансирования, но, видимо, когда речь идет о смертности взрослого населения, от нее зависит не так уж много. Она относительно более эффективна, когда добивается снижения детской смертности: младенческая смертность в России все еще довольно высока – 11 смертей на 1000 ро дившихся, что почти втрое выше, чем во Франции, – но все время снижается. У взрослого же населения на первое место выходят особенности образа жизни, и система здравоохранения оказывается бессильной.
Сейчас прогнозировать тенденции смертности в России приходится в ситуации большой неопределенности. С одной стороны, сам факт существования намного более низкой смертности во многих странах внушает определенный оптимизм. В принципе снижение смертности возможно, и можно надеяться, что рано или поздно оно все же начнется и в России, даже если пока нет никаких намеков на поворот к лучшему. С другой же стороны, нельзя исключить и вероятности того, что ситуация будет стагнировать, а то и деградировать, как это и происходило на протяжении последних 40 лет.
Иначе обстоит дело с рождаемостью. В этом случае сравнение с другими развитыми странами не столь обескураживающе для России, как в случае со смертностью. По уровню рождаемости Россия не выпадает из общего ряда индустриально развитых стран, занимает в их списке одно из средних мест (рис. 1).
Другое дело, что этот уровень – очень низкий, он не позволяет поддерживать неизменную численность населения, а пребывание в клубе стран с низкой рождаемостью, даже если в него входят многие богатые и благополучные страны, не снимает остроты проблемы для России. Уже спад рождаемости между серединой 1950‑х и концом 1960‑х годов привел к тому, что с середины 1960‑х годов население России перестало воспроизводить себя, и предопределил появление в более или менее отдаленном будущем отрицательного естественного прироста населения. Новый спад, пришедшийся в основном на 1990‑е годы, еще более усугубил положение.
Рис. 1. Коэффициент суммарной рождаемости в некоторых странах в 2004 г.
Начиная с 2006 г., после выступления Президента Путина с Посланием Федеральному собранию в мае 2006 г., проблемы низкой рождаемости оказались в центре внимания политического истеблишмента страны, а с начала 2007 г. были введены в действие новые или усилены старые меры пронаталистской политики.
Особое внимание инициаторы нынешней активизации этой политики придают так называемому «материнскому капиталу» – сумме, равнозначной примерно 10 тыс. долл. (и подлежащей индексации), которая предоставляется в виде особого сертификата при рождении или усыновлении второго или последующих детей. Этим капиталом женщина (а в некоторых случаях и мужчина) может распоряжаться после достижения ребенком трехлетнего возраста или по прошествии трех лет с даты усыновления ребенка. Расходовать его можно только на приобретение жилья, на оплату образования детей или на формирование накопительной части трудовой пенсии матери.
