Читаем без скачивания Пастораль сорок третьего года - Симон Вестдейк

Через несколько дней Зееханделаар освоился и стал принимать участие в беседах. Он был довольно умен, но своенравен и саркастичен и явно помешан на некоторых сторонах преследования евреев, что, безусловно, было простительно, но с течением времени начинало раздражать, особенно когда под вечер он заводил разговор о стерилизации. Уден не знал, что такое стерилизация, и ему пришлось объяснить; Вестхоф рассказывал ему о кастрированных котах, меринах и волах, об отличном качестве мяса кастрированных животных. В конце концов Схюлтсу стало не по себе от этой новой вечерней темы, и он предложил больше не касаться ее. Но через пять минут он сам возобновил этот разговор, не из мазохизма, а из жалости к Зееханделаару, которого он хотел убедить, что его страх напрасен. Зееханделаара ждало довольно мрачное будущее, но, насколько было известно, стерилизация, после некоторых попыток в этом направлении, не привилась.

На следующее утро он расспросил своих коллег по кухне, что им известно об отношении к евреям в тюрьме. Ян и Ян маленький единодушно утверждали, что это зависит от характера вахмистров, среди которых были враги евреев и равнодушные, но друзей евреев, видимо, не было.

Они — Схюлтс, Яп и Ян маленький — вытирали посуду под навесом; за разговором небрежно вытертые миски с громким стуком падали на стол. Краснощекий вахмистр сидел в помещении, и они беседовали в полный голос. Вдруг Яп крикнул: «Осторожно!» — и принялся вытирать посуду как одержимый. Он стоял спиной к двору, возможно, в окнах пристройки он увидел приближение опасности. Схюлтс стоял с ним рядом, Ян маленький — напротив, приковав взгляд к столу. Шаги приближались. Так как Схюлтс стоял поодаль и не мог вести наблюдение с помощью окон, то набрался смелости и обернулся. Приближался вахмистр, которого он видел впервые: злой, с обезьяньими скулами и наглым вздернутым носом. Схюлтс не успел еще подумать о том, слышал ли он их разговор, как вахмистр спросил, заглядывая в бумажку, которую держал в руке:

— Здесь работает Иоганн Шульц?

— Так точно, вахмистр, — ответил Ян маленький и указал на Схюлтса — Вот он.

— Следуйте за мной, — приказал вахмистр Схюлтсу и повернул обратно.

Бросив миску и полотенце, Схюлтс последовал за вахмистром. Хорошо еще, что он был в ботинках; последнее время он надевал кломпы лишь после обеда, когда работа была грязнее всего. Лишь около кухни он осознал, какой ему нанесен удар. Они все же отыскали его, разрушив все его расчеты. Кухня, теплая, безопасная кухня с ее грязными и сытными мисками и кастрюлями, с клюющими воробьями и жирными котами, не спасла его. Сердце сильно билось от страха. По мере приближения к площадке страх сменялся любопытством, затем, когда он стоял лицом к стене и ждал, ему снова стало страшно. Вахмистр скрылся в одной из дверей. Перед другой дверью стояло несколько женщин. Бросив быстрый взгляд в сторону, он увидел метрах в пяти от себя юношу с забинтованной головой, тоже лицом к стене. Он вспомнил, что рядом с женщинами видел голландского санитара. Странная мысль, что в одной камере допрашивают и пытают, а в другой сразу же перевязывают, не вызвала у него улыбки. У него дрожали коленки. Переход был слишком резок — от кухни к допросу, ничего страшнее немецкий бог придумать не мог! Сначала убаюкать, разрешить вылизывать кастрюли, дать в партнеры Яна маленького и старого Яна, а потом раз — и расплата. Он понимал, что его переживания были ребячеством, но что поделаешь? Видимо, в этом выражался тюремный психоз; если мофы рассчитывали сломить его постепенно, то лучшего способа не придумать! Может быть, его допросят прямо в тюрьме? Такие случаи бывают, Яп и Пит рассказывали об одном крестьянине, которого допрашивал кто-то из голландской вспомогательной полиции, пообещавший вырвать его из лап немцев.

Сзади отворилась дверь, но он не рискнул оглянуться. Его тронули за плечо; он не сразу заметил, что подошел другой вахмистр, а не тот, который забрал его из кухни. По пути к двери он ничего не замечал — ни женщин, стоявших перед другой дверью, ни светловолосого низенького вахмистра с медалью, который только что прошел мимо с пачкой писем в руке. Он стал кое-что различать лишь тогда, когда сел на стул против вахмистра, который почему-то произвел на него комическое впечатление. Не то чтобы ему хотелось смеяться, но он подумал, что этот вахмистр часто вызывает у людей желание смеяться. Этот темноволосый тип, сидевший за большим письменным столом и внимательно рассматривавший Схюлтса в арестантской одежде, действительно выглядел несколько комично. У него было неглупое, слегка монгольское лицо с высоким лбом, изборожденным потешными вертикальными и горизонтальными морщинками в форме скобочек; в целом у него было лицо умного человека, насмешливо вскинувшего брови. Сквозь сигаретный дым он смотрел на Схюлтса внимательно, понимающе и комично. Насмотревшись досыта, он спросил:

— Сколько вы уже сидите здесь?

— Почти полтора месяца, — ответил Схюлтс, облизывая пересохшие губы.

— Вы, кажется, работаете?

— Да, на кухне.

— На кухне… — Немец задумался, добавив еще морщинок к и без того довольно сложному рисунку на лбу. — И как вам нравится на кухне?

Схюлтс уставился на него с раскрытым ртом. Он решил, что над ним издеваются. Нелепый вопрос, добродушная улыбка на лице, исключительно вежливый тон, которым с ним разговаривали, — все это не допускало никаких других объяснений, кроме того, что немцы в скучную минуту вспоминали о возможности немного посмеяться над заключенными, для этого подобрали вахмистра с наиболее подходящей, внешностью. Наверное, не менее десятка других сейчас подслушивали за дверью. Чтобы не навредить себе в случае, если это объяснение неверно, Схюлтс бодро ответил:

— Очень нравится, на кухне очень приятно. К тому же иногда бываешь на свежем воздухе…

— Да, — перебил его потешный вахмистр, — раньше здесь регулярно выводили на прогулки, но теперь мы не можем выводить всех заключенных, потому что у нас сильно сократился персонал. Пришлось прекратить прогулки вообще, хотя санитарные условия из-за этого значительно ухудшились. Наш врач не сразу согласился, но, к сожалению, другого выхода не было. Итак, вам неплохо на кухне. Кухонная работа вообще нравится заключенным из-за питания; лишняя порция никому не помешает. Я не хочу сказать, что питание в тюрьме неудовлетворительное, но…

Комичный вахмистр рассуждал. Он оказался совсем не комичным, его маска была обманчивой. Он был сама серьезность. Теперь Схюлтс решил, что начальство приказало провести опрос заключенных и его начали с рабочих кухни, так как у них было меньше всего причин жаловаться.

— Нет, питание неплохое, — продолжал замаскированный обманчивыми морщинами оратор в очень быстром темпе. — Вы сами убедились, что мы даем людям все, что они получают дома, а может быть, даже немного больше. Обед простой, но калорийный. Как-никак сейчас война, мы тоже не располагаем большими запасами, да здесь, в конце концов, и не курорт для легочных больных. Встречается еще много предубежденных людей, считающих, что мы хорошо содержим заключенных в пропагандистских целях: чтобы агитировать за национал-социализм. Но это смешно, если бы мы нуждались в таких методах, то это значило бы, что у национал-социализма плохи дела…

Схюлтс со все возрастающим удивлением слушал его разглагольствования и перебирал в уме различные варианты. Ясно, что этому скоро придет конец: сейчас разговорчивый начальник замолчит и тогда произойдет нечто — наверное, нечто ужасное. О шутке, садистской насмешке он больше не думал, скорее, можно было ожидать какой-то западни. Могло быть и другое объяснение: возможно, его приняли за кого-то другого, перепутав документы, и с ним обращаются сейчас так, как должны обращаться с тем, другим; болтать о хорошей еде и отрицать пропагандистские цели, что само по себе было уже признанием. Но он прекрасно понимал, что все это было маловероятно: не только сама путаница с документами, но и существование такого заключенного, с которым бы немцы считали нужным так обращаться. Подобное стечение двух невероятностей приближалось к невозможности.

— Но может быть, работа на кухне вам не совсем по душе? Ведь вы преподаватель, не так ли? Не лучше ли вам работать в библиотеке?

— О, как вам угодно, — произнес Схюлтс с легким поклоном. — Мне очень нравится в кухне, но…

— Наш библиотекарь тоже преподаватель, как вы, очень образованный человек. Вы нашли бы с ним общий язык, но если вы предпочитаете кухню, то разумеется…

Тут он начал понимать, что своими речами удивляет Схюлтса все больше и больше, под маской мелькнула затаенная улыбка, и он сказал все в том же быстром темпе:

— Вы, наверное, удивлены, что я так разговариваю с вами, но мне поручили узнать, нет ли у вас каких-нибудь пожеланий…