щеки и волосы, продолжала:
– Голова твоя совсем глупа, раз ты дурно говоришь о женщинах, ибо если есть женщины, отравляющие колодцы, то есть и такие, которые подобны роднику в пустыне или росе на сухом лугу. Но хотя ты недогадлив и непонятлив, а волосы у тебя черны и грубы, я с удовольствием держу твою голову на коленях, потому что в тебе, в твоих глазах и руках есть что-то, что нежно влечет меня. Мне очень обидно, что я не могу дать тебе того, чего ты хотел бы, и это огорчает меня не только из-за тебя, но и из-за себя, если тебе приятно услышать такое смелое признание.
Зеленовато-золотистая вода журчала у борта лодки, я держал Минею за руки, как утопающий, и смотрел в ее теплые, словно ласка, глаза, мерцающие, подобно отражению луны в реке.
– Минея, сестра моя! – сказал я ей. – В мире много стран и еще больше богов, им нет счета, и все они мне надоели, ибо люди выдумали богов, наверное, только от собственного страха. Откажись от своего бога, его требование жестоко и бессмысленно, а сегодня оно особенно безжалостно. Я увезу тебя в страну, где власть твоего бога бессильна, – пусть нам придется уехать даже на край света, в страну дикарей, питаться только травами и сушеной рыбой, а спать до конца жизни на камышах, ведь где-нибудь должна быть граница, за которой кончается власть твоего бога.
Но она крепко сжала мои руки, отвела взгляд и ответила:
– Мой бог очертил свои границы в моем сердце; куда бы я ни ушла, власть его последует за мной, и мне придется умереть, если я отдамся мужчине. Сегодня, глядя на тебя, я тоже думаю, что мой бог, пожалуй, жесток, требуя такое, но я ничего не могу с этим поделать, и, может быть, завтра все будет иначе, когда я надоем тебе и ты меня забудешь, ибо таковы мужчины.
– Завтрашний день никому неведом, – сказал я нетерпеливо, и все во мне вспыхнуло против нее, точно тело мое было лежащей на речном берегу кучкой камыша, которая сохла на солнце лето за летом, пока не заполыхала от искры. – Все твои речи – просто отговорки, ты хочешь меня подразнить, наслаждаясь моими мучениями, как обычно делают женщины.
Но она отняла свои руки, поглядела на меня с укоризной и сказала:
– Я образованная женщина – кроме родного языка, знаю вавилонский и египетский, мне известны три алфавита, и, пользуясь любым из них, я могу подписать свое имя на глиняной табличке и на папирусе. Я побывала во многих больших городах, танцевала в честь своего бога даже на египетском побережье перед разными зрителями, которые дивились моему искусству, но торговцы похитили меня во время кораблекрушения. Я знаю, что женщины и мужчины одинаковы во всех странах, хотя отличаются цветом кожи и языком и поклоняются разным богам. Я знаю также, что образованные люди во всех больших городах схожи друг с другом мыслями и обычаями, что они повсюду ублажают себя вином и не очень верят в богов, хотя и поклоняются им на всякий случай, ибо так принято. Я все это хорошо знаю, но я с детства росла в храмах, я посвящена во все таинства своего божества, и никакая сила в мире, никакое колдовство не может разлучить меня с моим богом. Если бы ты сам танцевал перед быком, вспрыгнул ему на лоб, уселся бы между его острыми рогами, дерзко касаясь ногой ревущей морды, ты что-то понял бы из того, о чем я говорю. Но я думаю, что ты никогда не видел, как девушки и юноши танцуют перед быками.
– Я об этом слышал, – сказал я. – Знаю, что в Нижнем Египте проводятся такие игры, но я думал, что все это делается для развлечения, хотя мне следовало догадаться, что бог замешан и здесь, как во всем сущем. Значит, и в Египте поклоняются быку, имеющему знаки божества и рождающемуся лишь однажды в течение одного поколения, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь прыгал на его загривке, ведь это было бы его посрамлением и оскорблением его достоинства, ибо такой бык – прорицатель. Если ты хочешь сказать, что должна сохранять свою невинность ради быка, то это неслыханно, хотя я знаю, что в Сирии во время таинств, посвященных Праматери-Земле, жрецы приносят в жертву козлу невинных девушек, избранных для этого из народа.
Тут она больно ударила меня по щекам, глаза ее вспыхнули, как у дикой кошки в темноте, и она сердито крикнула:
– Раз ты так говоришь, значит ты и сам не лучше козла, все твои мысли только о плотском, коза может унять твою похоть не хуже женщины! Отправляйся к праотцам и оставь меня в покое, не надоедай мне своей ревностью, ибо ты говоришь о делах, в которых разбираешься как свинья в серебре.
Ее слова были дерзки и пощечины горели на моих щеках, поэтому я холодно отодвинулся от нее и перебрался на корму. Чтобы скоротать время, я открыл свой сундучок с инструментами, принялся их чистить и отмерять снадобья. Она сидела на носу, сердито стуча пяткой по дну лодки, потом в раздражении сбросила одежду, смазала тело маслами и начала танцевать так бурно, что лодка закачалась. Я невольно тайком на нее поглядывал, ибо искусство ее было действительно велико, она легко сделала мостик, опершись на руки, и, выгнувшись как радуга, поднялась на ноги. Все мышцы ее тела под блестящей кожей подрагивали, она дышала порывисто, волосы вихрем взметались вокруг головы – ее танец требовал больших сил и искусства, и я никогда не видел ничего похожего, хотя не раз любовался танцовщицами в домах увеселений многих стран.
Глядя на нее, я перестал сердиться, я и не думал больше о том, сколько я потерял, украв эту капризную и неблагодарную девушку из царского дворца в Вавилоне. Я понял, что она в самом деле готова была сразить себя ножом, оберегая свою невинность, и что я держался неправильно и нехорошо, требуя от нее того, чего она не могла мне дать.
Натанцевавшись до полного изнеможения, когда капельки пота покрыли всю ее кожу и каждый мускул дрожал от усталости, она обтерла тело и вымыла ноги и руки в реке. Потом оделась, закрылась с головой, и я услышал, что она плачет. Забыв свои инструменты и снадобья, я быстро подошел к ней, осторожно тронул за плечо и спросил:
– Ты заболела?
Но она оттолкнула мою руку, не ответив, и заплакала горше прежнего.
Чувствуя, что сердце мое
