Петр Петрович читал медленно, стараясь все запомнить:
«Собачьим отпрыскам, потомственным выродкам, представителям гитлеровской школы кретинов, кандидатам на получение березового креста и осинового кола обер-палачам фон Хельману и фон Эггерту…»
Весь тон письма поразил Калачникова своей смелостью. Ему припомнилась картина Репина — запорожцы пишут письмо султану. Один взялся за живот от неудержимого смеха, другой от удовольствия накручивает лихой казацкий ус, — и у каждого чувство полного превосходства над глупым турецким султаном. Может, и это письмо писалось так же: люди хохотали, острили, издевались. Но они были и строги: Хельман, Эггерт, Мизель и их кровавая сообщница Шарлотта предупрежу дались, что могила господина Коха пуста («Им ли, партизанам, не знать, где «похоронен» на самом деле Адольф Кох!» — подумал Петр Петрович и сразу догадался, что это могло быть причиной особой ярости Хельмана: вдруг обман откроется!). А письмо подписали Петры да Иваны — шелонские партизаны. «Петры да Иваны»! Они были хозяевами положения, а господа Хельман, Мизель и Эггерт хотя и господа, но дрожат как осиновые листья.
Хельман, не ожидая ответа от Калачникова, продолжал распекать Муркина:
— А чего стоит обращение к народу, в котором говорится, что скоро немецкие оккупанты побегут вон из России?! Днем около своего кабинета я обнаруживаю листовки! Возмутительно!
— Я тоже получил на днях, — соврал Петр Петрович. — Пишут, чтобы я цветы вырастил для своей и для вашей могилы, господин комендант. Для вашей потемнее, а для моей обязательно желтые, из породы сорняков, как изменнику.
Хельман хотел что-то сказать, но поперхнулся, быстро вытер глаза платком и продолжал уже с хрипотцой в голосе:
— А городской голова все только обещает! Вы и начальник полиции лишь даете клятвы, что подпольная организация будет выловлена и уничтожена.
— Виноват, — тихо проговорил Муркин.
— Когда не будет подпольщиков?
— Позвольте, — заискивающе произнес Муркин. — Имею предложение…
— Именно?
— Дозвольте самому пройти по домам. Я в городе почти всех в лицо знаю. Списки смотришь, а ведь это не то. У меня хорошая зрительная память. Может, и большевиков сыщу — прячутся всякие элементы под видом беженцев.
Он говорил очень быстро, проглатывая слова: вероятно, боялся, что комендант прервет его и заставит замолчать и тогда он не выскажет всего того, что так долго вынашивал.
В комнату вбежала запыхавшаяся Шарлотта. Она была в каракулевой шубке, в меховой шапочке, на шее — шерстяной зеленый шарфик. Сегодня она была еще миловиднее: морозный ветер разрумянил ее щеки, оживил глаза, они у нее блестели.
— Ганс! Карл Эггерт оказался бесстрашным человеком, — затараторила она, расстегивая верхние крючки шубки. Она не обратила никакого внимания на присутствующих в кабинете. — О, Ганс!..
Хельман понял, что она хотела сказать, и попросил:
— Один момент.
Шарлотта презрительно улыбнулась.
— Сколько там у вас сидит арестованных? — спросил комендант у Муркина.
— Сколько сейчас прикончил господин лейтенант Эггерт? — унизительно-вкрадчивым голосом спросил у Шарлотты Муркин.
— Восемь! — небрежно бросила она.
— Пятнадцать осталось, господин обер-лейтенант! — уже бодрее доложил Муркин. — Может, и их, господин обер-лейтенант?.. Русского человека всегда в страхе держали…
— Я пойду опять с Карлом! — воскликнула довольная Шарлотта.
— Нет, милая, ты будешь дома, — возразил Хельман.
— Почему? — удивленно спросила Шарлотта, вскинув дужки бровей.
— Ты же говорила, что тебе там страшно.
— Ну и что ж! Страшно, зато интересно!
— Сопровождать лейтенанта Эггерта есть кому — у него автоматчики… — уже решительнее начал Хельман.
Но она не дала ему договорить:
— О, Ганс! Или это твоя глупая ревность, или ты в тылу стал совсем сентиментален!
Эти слова возмутили Ганса Хельмана. Он посмотрел на Шарлотту злыми глазами и махнул рукой. Она застегнула крючки своей шубки и в ту же секунду исчезла. Зато всю свою злость комендант излил на Муркина.
— Список расстрелянных должен быть развешан к утру по всему городу! Вы предложили мне свой план. Он не блещет оригинальностью, как и все то, что вы предлагали мне до этого. Посмотрю, что это даст. Ходите и выискивайте! Всех выявленных вами подозрительных элементов карать беспощадно! Если подпольная организация и после этого будет существовать, я прикажу повесить вас: на пустую городскую голову каждый захочет полюбоваться! Идите!
Когда Муркин вышел, Хельман заговорил более спокойно, но все тем же недовольным тоном:
— Глуп, а заменить некем. Пустота кругом!
— Это верно, — согласился с ним Калачников.
— Вы видели, как все это случилось?
— Что именно?
— Побег военнопленных?
— Нет. Крепко спал, господин комендант.
— Если бы не мой солдат, профессор, вы уже не могли бы прийти ко мне.
— Почему, господин комендант?
— Партизаны положили перед вашей дверью противопехотную мину.
— Мину? Все-таки это была мина! Меня солдат предупредил, но я не мог поверить в такую жестокость! — Он сокрушенно покачал головой. — Боже мой, что же это такое?
— Большевики никогда не простят вам, профессор, что вы пошли к нам на службу, — разъяснил Хельман. — К тому же, вероятно, они опасались: если вы заметите побег, сообщите в комендатуру.
— О, конечно!
— Стоило вам переступить порог — и вы уже на том свете: мина сильного действия. Вот их расчет.
— Спасибо Отто.
— Один военнопленный вернулся. Он обманул партизан и теперь в Шелонске. Может, поселить его у вас?
— О нет, если можно, нет, господин комендант! — горячо возразил Калачников, хотя в душе думал иначе: он сейчас расцеловал бы этого пленного! — Нет, господин комендант! Это может быть и провокацией. Может, его специально оставили. На тот случай, если я не подорвусь на мине. Я для них отцом не был, требовал, часто ругал. Вот и хотят отомстить!
— Не думаю, профессор. Ради вас они не стали бы рисковать человеком. Вы и сейчас стоите вне политики.
— А вот мину все же подложили, господин комендант, — не хотел казаться сговорчивым Петр Петрович.
— Мину они подложили, чтобы не выпустить вас из дому. Это наиболее правильный вариант. У меня есть уверенность, что пленный не лжет. Он с такими криками бежал к Шелонску, что мы поставили людей в ружье. Полицаи вместе с ним организовали погоню, но беглецы успели ускользнуть в лес, а партизаны открыли по преследующим автоматный огонь. Хорошо. Мы тщательно проверим, что это за человек. Сейчас он сидит под арестом.
