Читаем без скачивания Лестница на шкаф. Сказка для эмигрантов в трех частях - Михаил Юдсон

Иль смотрел на пустыню. Пустое поле столкновений. Вон двугорбые мирно пасутся, жуют колючку. Сказали бы вольному трудяге Ща Каменщику, дионисову сыну, что колючку жевать можно, в лаг, — то-то подивился бы, наивный Нави! Следы боищ, проржавевшие, полузанесенные песком остовы древних боевых машин с огромными колесами, с искривленными дулами, с распахнутыми люками — останки Железного Десанта, последние судороги Империи, корчи Ея… Державная ржавь. Отходы мрачные пехот. Мифцовые сражения из-за свежеиспеченных лепешек между лернейскими гидрами и синайскими пастухами («сина», сиречь ненависть), пока не ударили по рукам… Битвы убогого с бессильным! Нажевавшийся грибов москвалымский кутейник тако рек бы, покачав высокой горлатой шапкой: «Знатный гололед у них тут был — эва сколько песку навалили».

Сад возник как всегда внезапно, словно вырос из-под барханов — сгустившийся нежеланный мираж. Внешне вовсе ничего страшного, многажды виданное — высокая бетонная стена и в ней широкие тяжелые ворота. Стена густо разрисована красками, цветным углем, исписана словами и вычислениями. Поверх стены — клубки колючей проволоки, «спирали Бермана» — вроде как украшение, даже дюже гармонирует. О Сад, Сад, где священный сумрак… Жуткое, слаборасколдованное, эребанное место, на жаргоне Стражей — «зеленка». Несусветные растения росли в том Саду и неприятные обитатели там обитали.

Подвозка подвезла — как всегда, не вплотную, остановилась поодаль. Они вылущились из «солнуха», привычно построились в затылок — нагло-самодовольный Марк Разгоняй, и нашим и вашим Матвей Стерегущий, пугливый на всю катушку Яаков Без — все эти позорники, дозор «роз». Дорогие, блюха, товы! Выводок. Иль, само собой, замыкающий, спина нараспашку.

Подвозка тут же развернулась, скрежеща гусеницами по битому бетону, и, пыля, ухряла поскорее подальше от греха. Покандехали к воротам. Цветочные ворота! Этакие врата восприятия. Роспись настенная колера дикого, как после травы вареной, — числа пучеглазые в обнимку сидят в прозрачных пузырях, всадник верхом на летающей рыбе воздел вишенку на древке. Другое всякое — звери странные, плоды небывалые с начинкой из людей. Также нарисован огонь.

Перед воротами обычно валялись штабелем пойманные под утро бегляки — они пытались «оттолкнуться» от Сада, дать деру, да были загнаны, притащены и пропесочены. То есть освежеваны и брошены окостенелой, оскаленной мордой вверх «на песце пред вратами» — на ужас непослушным, чтоб корректировали, глядь, планы впредь. Но сегодня не было субботней убоины — ночь нынче, видать, выходит, выдалась тиха.

Ворота были глухие, с заклепками, с выпуклой шестирогой звездой посредине. Чтобы проникнуть, надо было ладонью прикоснуться к воротам, к теплому металлу (это не металл) и нащупать особую точку, нервное воротово окончание, жилку на виске, мезузово сплетение — и указательным ткнуть. Нажать. Поскрести. Возбудить. (Существует даже любительское исследование «О стуке у ворот в Саду».)

Иль, распихав недоумков, тыкавших корявые пальцы, сделал дело умело. И ворота тотчас растворились — их не стало. Створки заколыхались, задрожали, как горячий воздух, вместо вроде железа образовалось какое-то желе, из него вылепилось подобие губ, они приоткрылись, жадно вытянулись — первый раз жутко смотреть было, потом привыкаешь — и Сад всосал их.

Их выплюнуло из ворот прямо на грядки едучей ботвы, как и должно — рядом с начкаровской Будкой. Встали с четверенек, очумело отряхивая руки и колени. Уши заложило, как всегда при входе, — «синдром двугорбого». Раньше еще кровь носом шла… Иль сунул мизинец в ухо, поковырял. Остальные товы тоже трясли головами, ковыряли щепочками в ушах, делали глотательные движения, отплевываясь: «Любит лаг врата Садовы».

Вокруг такая пышная зелень подступала, эдакий юдохлорофил охватывал — в глазах ядовито! Как оно растет здесь, среди пустыни — Лазарь весть! Якобы к каждому корневищу подведена подземная трубка для полива. Хорошо, заботливо, а шо, орошение, да только, эх, голова пухнет — куда эти трубки тянутся, в какие выгребные провалы, из кого соки сосут — и думать не хочется.

В зарослях держидерева, в ветвистых кустах белела облупленная гипсовая фигурка легендарного юнца-Стража Миши Гордона-Когана, в тиаре, с коротким мечом — героя Резкого Подавления в первогоды, когда аразы, охуцпев, повстали и замыслили «погнуть колючку». Как известно, он, Гордон, сей славный Коган, не труся, закрыл собой амбразуру в заборе (это потом кругом бетоном обнесли), когда аразня выломала доску и рвалась вырваться. Пал. После его кончины остался юношеский дневник, блокнотик с надписью «Основы» — ошарашивший своим суровым видением мира, непреклонным максимализмом, страстной проповедью избранности, особой философской системой — так называемые Постулаты Зы. Чуть позже, отколов уголок Гордона, возник гордый образ — Коган-Основатель.

Гипсовый Миша грозно мечом указывал как раз на Будку — не медлите! Пошли к Будке. Ступать следовало с оглядкой. Кусачее все было, стелилось под ногами, ползучее. Ботва вон и та… хваткая… Желтые холокольчики, обвитые поржавелой колючкой-«егозой», позванивали без всякого ветра и повода. Еще водились в норках небольшие чешуйчатые шейлы, хвосты у них с костяными шипами — с ходу хлобыстнет и нырк! А ибо под ноги смотреть надо.

Вокруг Будки далеко тянулись заросшие чем-то нехорошим грядки, которые начкар Гедеон обозначал сочным словом «бахча». В идеале следовало выпалывать, да руки как-то не доходили. Тут же имелся выгон, опутанный колючей пленкой, — в землю были врыты неошкуренные бревна с приделанными к ним крюками, по-местному — вешалы, а на них в мешках сроду висели наказанные аразы, вялились на солнышке. Сегодня, правда, зрелища не наблюдалось — день, значит, вял. Жаль. А то идешь мимо, а из мешков раздается что-то вроде злобного ворчания — а то-то, будете знать. Мешки эти из вепряных шкур щетиной внутрь (пущай поежатся) начкар Гедеон шил собственноручно, называл «коконы» и утверждал искренне, что таким способом достигается выведение послушных, шелковых. Хуцпырить, в перспективе, вздумал?! Виси, сучара, неси кару, учи суры! Зубри вхруст, чтоб от клыков отскакивало! Долби дикдук, дундук! От звонка до позвонка! Сад начинается с вешал! Само это место на картах Сада именовалось корантин.

Вблизи становилось видно, какая Будка древняя, ветхая, сколько ракушек ее облепило, как изъедены зманом стенки из листового железа. Островерхая красная черепичная крыша местами соломенная, словно в Доме учения — для шику. На гнилом крылечке уже сидел, протирал штаны начкар Гедеон — вышел встречать, — расплывчатых очертаний мужчина, очень массивный. Корпулентная фигура! Каланча! Грабли, как лопаты. И пачка — ого-го! На коленях у него лежала фуражка с кокардой, он доставал оттуда небольшие темно-синие клубни и задумчиво их ел, выплевывая скользкую косточку. Увидев приближающихся Стражей, начкар заорал:

— Стоп-машина, кто гребет? A-а, служивые, матрозы… Притекли, обезображенные страхом…

Он напялил на себя фуражку и залихватски отдал честянку, как принято на галерах, — сорвал фуражку, хлопнул ее об землю — обернися бескозыркой! — и раскланялся. Экий с печки бряк! Ухарь ленточный! Явно набрался с утречка — принял грудничка, просолился, опять представляет себя на мостике: «Здра-авствуйте, господин Гедеон!» Хлебнул, уже, значит, ханыга, зачерпнул. Заложил за воротник, так сказать, за гюйс. Поставил себе за правило — успеть приложиться… Кстати, какой он там Гедеон! Это он однажды с бодуна ключ-«вездеход» от врат обронил и все ползал под светильниками, причитая: «Геде он?», ребята ржали до уссачки, так и приклеилось. Имя же ему было — Сруль.

Гедеон свистнул в бобок:

— Ну-ка, в Будку — на инструктаж!

Взошли, нечего делать, на крыльцо, с натугой отодрали, отдраили тяжеленную дверь, повалили внутрь. Вот он, в официальных бумагах «сучий куток» — по-простому Будка. Дом Гедеона — приидите и пойдем!

Каждый раз, попадая под своды Будки, Иль сравнивал себя с выкопанным снежачком в жестянке — душно, замкнуто, копошишься, дышать нечем, а окажись снаружи на Страже — о, ты лишь наживка для аразов… Всюду худо, глядь.

Гедеон же, наоборот, очутившись в привычной среде, оживился, захлопотал:

— Сесть смирно! Дифферент на корму! Что, жабры пересохли? Щас мы, косяком… раздавим…

Он ухмыльнулся во весь свой крупный рот, горбатый нос-красноперка предвкушающе затрепетал. Был Гедеон еще не в дымину — видно, лишь пригубил чашу-другую, промочил горло — только руки слегка ходили.

«До чего все-таки могучий организм, отъевшийся, — подумал Иль. — Комплекция редкая. Головной отсек у него, как котел. Прямо будка, скворешня!» В принципе благодушный дядька. Дубосек! Большой такой, бесформенный. Похож на вставший на ноги студень. Но двигается легко, ловко. Эх, было времечко — всполохи зарниц! — гулял Гедеон по казарме козырем, бравым кирасиром в ермолке набекрень, красовался, керосинил, загонял под шконку, давал всем проссаться, крушил мебель… Однажды из озорства прибил дневальному мошонку к тумбочке — отдирай, примерзло! Врывался на бровях среди ночи к полковнику Леви, хохоча: «Меня аразы забижают, вели их зарезать!» Пил крепко, ловил «белку», растекался до беспамятства, ну да все же грешны, прости Семеро! Шулхан-Арух о четырех ногах — и тот…