Следует отметить, что многие советские люди верили тогда коммунистической партии и поддерживали ее. Постоянно росла ее численность[778]. Большинство советских людей еще не возлагало на партию и лично на Сталина всю полноту ответственности за развернувшийся тогда террор.
В центре идеологической деятельности ВКП(б) стояло в то время воспитание советского патриотизма и готовности к вооруженной защите родины. С этой целью широко пропагандировались революционные и героические традиции народов СССР, успехи Красной Армии. Печать публиковала материалы о героизме советских воинов в боях против японских милитаристов у озера Хасан и реки Халхин-Гол. В 1940 г. военное издательство опубликовало двухтомник воспоминаний «Бои в Финляндии». В нем приводились примеры героических подвигов советских солдат и офицеров во время советско-финляндской войны. Но крупных политических обобщений не делалось, ибо они неизбежно должны были привести к осознанию неправедных целей, которые преследовало в этой войне сталинское руководство, и к выявлению подлинных виновников ее развязывания.
Коммунистическая партия справедливо считала, что важным фактором укрепления могущества Советского Союза является дружба его многочисленных народов. Однако здесь имелись как достижения, так и просчеты и даже преступления, связанные со сталинским террором не только в России, но и во всех других республиках.
Решающее значение в тот период имело, конечно, укрепление Советских Вооруженных Сил. В условиях продолжавшейся на Западе войны, в ходе которой противоборствующие стороны обогащались определенным боевым опытом, советскому командованию важно было изучать и использовать его в своих интересах. Также не менее важным было проанализировать свой собственный опыт, приобретенный в боях с японцами и особенно в ходе советско-финляндской войны.
Несмотря на предпринятую в СССР после заключения договора 23 августа 1939 г. пропагандистскую кампанию, призванную повернуть общественное мнение в сторону восприятия необходимости «дружественных» отношений с Германией, советские военные круги все же занимали особую позицию. Они по-прежнему рассматривали Германию как своего главного противника. Со временем эта позиция приобретала устойчивые формы, особенно со второй половины 1940 г., когда даже руководящие деятели стали говорить об этом публично, но на закрытых собраниях.
В новых планах стратегического развертывания Красной Армии, разрабатывавшихся генштабом с сентября 1940 г. по май 1941 г., учитывалось, что Германия вместе со своими союзниками сможет выставить против СССР 230–240 дивизий, около 11 тыс. танков и свыше 11 тыс. самолетов. В «Соображениях по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», подготовленных в мае 1941 г., предлагалось на западном направлении сосредоточить 79% всех соединений Красной Армии[779]. Однако под влиянием Сталина и в военных кругах господствовало мнение, что до победы над Англией (а это может произойти не ранее 1942 г.) Германия не нападет на Советский Союз.
Именно в таком духе выступал 5 мая 1941 г. на приеме по случаю выпуска слушателей военных академий Сталин. В материалах о Германии, разработанных в конце мая 1941 г. и предназначенных для руководящих работников политорганов Красной Армии, также, в частности, подчеркивалось, что Германия является «главной силой капиталистического окружения, непосредственно противостоящей СССР» и «опаснейшим врагом нашей Родины», угрожающим ее безопасности[780].
В организационном укреплении Вооруженных Сил СССР важное значение имел принятый 1 сентября 1939 г. Закон о всеобщей воинской обязанности. В 1940 г. и до начала войны продолжался перевод армии и флота на кадровую основу. Тогда был упразднен институт военных комиссаров и введено единоначалие. В мае 1940 г. были установлены генеральские и адмиральские звания, а в ноябре – новые звания для рядового и младшего начальствующего состава.
Приведенные факты свидетельствуют, что не в полной мере справедливо утверждение, будто история отвела советскому народу слишком мало времени для укрепления обороноспособности. Это было бы верным, если взять за точку отсчета начало второй мировой войны. Но ведь народ отдавал львиную долю своего труда обороне на протяжении двух предшествующих десятилетий. А подготовку СССР к защите в случае войны по масштабам и интенсивности в 30-е годы можно сравнить лишь с милитаризацией всей жизни в Германии после 1933 г.
При реализации мобилизационных мероприятий встретились серьезные трудности, связанные с недостаточной материальной базой для обеспечения вновь формируемых соединений, особенно танковых и авиационных. В связи с массовыми репрессиями ощущалась катастрофическая нехватка офицерских кадров. Надо было также соблюдать секретность, чтобы не спровоцировать противника.
Такова была внутриполитическая обстановка в Советском Союзе накануне гитлеровской агрессии.
Не менее сложный и противоречивый характер имела и внешняя политика, которую проводило сталинское руководство в последние предвоенные месяцы. С одной стороны, Сталин и его окружение клялись в верности ленинским принципам внешней политики, и прежде всего принципу миролюбия и мирного сосуществования стран с различным социальным строем. Но с другой стороны, совместное с Германией расчленение Польши, агрессия против Финляндии, присоединение Бессарабии, Северной Буковины и особенно Прибалтики привели к резкому ухудшению отношений с западными странами.
С лета 1940 г. становилось совершенно очевидным, что после военных успехов в Европе Германия в меньшей мере нуждалась в советском нейтралитете. После падения Парижа генерал Кестринг пришел к выводу, что это событие «вынудит Советский Союз задуматься о необходимости идти с Германией вместе, а не воевать»[781].
После поражения Франции Сталин действительно знал определенно, что Германия будет постепенно отходить от своей заинтересованности в нейтралитете Советского Союза. И, казалось, он должен был искать пути для реанимации отношений с Англией – единственной страной, воевавшей против Германии и не собиравшейся складывать оружия. Тем более что новое британское правительство во главе с У. Черчиллем предприняло решительные шаги в этом направлении. В частности, Сталин мог бы воспользоваться тем, что 25 июня 1940 г. через британского посла С. Криппса Черчилль направил ему первое личное послание с предложением улучшить отношения между обеими странами[782]. Предупреждая Советский Союз о том, что он может остаться «слушать музыку» в одиночестве, Черчилль, разумеется, заботился о британских интересах, которые в данном случае не совпадали с целями Сталина остаться нейтральным и оттянуть начало войны. Советское руководство внешне проявило готовность к нормализации отношений с Англией. Однако на послание Черчилля Сталин не ответил. Более того, он распорядился срочно передать Шуленбургу информацию о беседе с Криппсом[783].
Несколько месяцев спустя взгляды Сталина на советско-германские и советско-английские отношения стали меняться. В беседе с Криппсом в сентябре 1940 г. он недвусмысленно заявил, что СССР заинтересован не быть вовлеченным в войну с Германией и что единственная реальная угроза Советскому Союзу исходит именно от Германии. И тем не менее советское руководство в это время продолжало углублять внешнеполитическую изоляцию своей страны. Оно старалось любыми средствами успокоить общественное мнение и, по существу, вводило в заблуждение советских людей относительно подлинного в то время характера советско-германских отношений. Так, в августе 1940 г. по случаю первой годовщины советско-германского договора «Правда» еще раз пыталась доказать, что этот якобы важнейший документ в истории международных отношений нашей эпохи, поворотный пункт в истории страны являлся решающим вкладом в обеспечение безопасности Советского Союза.
В новом 1941 году, когда советское руководство уже доподлинно знало о подписании Гитлером «плана Барбаросса», по-прежнему нормально развивались экономические отношения между обеими странами. На одном из межведомственных совещаний 4 февраля 1941 г. Шнурре с удовлетворением докладывал, что Советский Союз не только, как и прежде, разрешает германский транзит стратегических товаров из Ирана, Афганистана и стран Дальнего Востока, но и сам предоставляет ценное для Германии сырье и прежде всего продукты питания.
Однако в политическом отношении, несмотря на усилия руководства СССР максимально выиграть время, советско-германские отношения продолжали ухудшаться. 1 марта 1941 г. Шуленбург известил Молотова о вступлении германских войск в Болгарию и о переговорах об ее присоединении к Тройственному союзу. Это известие вызвало недовольство советского руководства, для которого, по мнению Шуленбурга, Болгария имела особое значение[784]. О наличии серьезных разногласий с Советским Союзом впервые откровенно сообщил Риббентроп японскому министру иностранных дел Мацуоке 28 марта 1941 г. Он, в частности, заверил гостя, что в случае советской агрессии против Японии Германия окажет ей немедленную помощь. Риббентроп, который всего несколько месяцев назад убеждал Молотова присоединиться к союзу Германии, Японии и Италии, теперь заявил, что подобный союз с СССР абсолютно невозможен, как невозможно соединить воду с огнем, поскольку Советский Союз не отказался от своей глобальной экспансии. Мацуока с этим выводом полностью согласился[785].
