Читаем без скачивания Демон движения - Грабинский Стефан

Нынешний праздник должен был оказаться дважды торжественным: сегодня отмечали так называемый «день добрых стихий», который совпал с годовщиной смерти законодателя секты, Янчевского.

Поэтому приготовления превзошли едва ли не все, что доныне делалось для культа. Людзимирский хотел, чтобы нынче вечером во всей красе заблистал экзотический цветок огня и принес созревший, небывалый плод, точно тот чудесный куст из дальневосточной легенды, который раз в сто лет выбрасывает бутон и роняет наземь неслыханно душистый, единственный плод...

-------------------------

Раздался звук электрического звонка, означающий начало торжества.

По обеим сторонам длинных, выстланных коврами коридоров открывались двери, и из палат начали выбираться фигуры братьев, нетерпеливо спешивших на обряд. Все держали путь в центральный зал на первом этаже, который еще год назад превратили в святилище огня. Одни были облачены в оранжевые халаты восточных жрецов, другие нарядились в красочные фантастические одежды, полностью покрытые обрядовой символикой; несколько женщин появились в белых ниспадающих плащах римских весталок.

- 385 -

Завеса, отделявшая святыню от соседнего зала ожидания, раздвинулась в стороны и, пропустив толпу братьев в глубину санктуария, снова сомкнулась за их спинами...

Предивная картина развернулась перед глазами благоверных. В центре зала, от паркета до потолка обитого киноварно-желтой китайкой, под самую крышу возносился гигантский ступенчатый алтарь в форме пирамиды со срезанной вершиной, сделанный из кедрового дерева. Над балюстрадой верхней платформы нависал гладкий свод потолка, который с началом обряда развернулся вверх, открывая над головами гебров темно-синий, усеянный звездами небосвод июльской ночи...

Внезапно из золотой трапеции на вершине взметнулся в небо жертвенный огонь, зажженный рукой Атхрарвана; верховный мобед сложил руки на груди и всматривался в пламя жертвенной чаши, погрузившись в благоговейное сосредоточение. Одетый в широкий пурпурно-багровый плащ, с ритуальной повязкой фадам на устах, в мягком шафрановом тюрбане на голове, он выглядел словно воплощенный через века аватар одного из верховных жрецов божественного Агни. Его фанатичное лицо, резко очерченное в кровавом жаре алтаря, возвышалось над толпой, точно высеченный в мраморе лик восточного божества...

Под жертвенным столом, на ступенях пирамиды, в светильниках из драгоценных камней горели разноцветные огни, словно разбитые на семь полос всех цветов радуги. Зеленые языки пламени расцветали в висячих лампах, искусно вырезанных из изумруда, камня, защищающего от эпилепсии; нежные фиалковые — в чарующих аметистовых чашах; пунцово-багровые — в изящных ликлиносах из карнеола, покровителя свадеб и веселья, или из сердолика, помогающего при месячных недомоганиях. Темно-голубые или поблескивающие синевой языки дрожали в фиалах из сапфира и лампадах из бирюзы, вливая в напуганные и опечаленные сердца лекарство от тревоги и меланхолии; оранжевые — в сферах из топаза и турмалина, оберегающих от беспокойности и лунатизма; темно-желтые — среди извивов яшмовых раковин; ослепительно-белые — в жирандолях из агата, веселящего душу и врачующего скуку...

- 386 -

А среди этих пламен, брызжущих из драгоценных светильников, из алебастровых ламп и дивных фонарей, скользили точно на каком-то безумном маскараде фигуры безумных гебров в причудливых нарядах. И этот величественный огненный маскарад был словно смесью всех стилей; казалось, что все, испокон веков созданное человечеством в области обрядовой моды, сосредоточилось здесь, словно для исторического ревю.

Рядом с ниспадающими жреческими бурнусами жаркого Востока, сирийскими хламидами с изображением солнца, кричащими насыщенными красками плащами и тиарами служителей Изиды, Митры и Амон-Ра-Юпитера скользили как сонные видения, в дыму жертвенных кадил древнегреческие, незапятнанно-белые пеплосы и хлены, благородные римские тоги и далматики. Рядом с фантастическими одеяниями жрецов Брахмы, ритуальными одеждами священнослужителей Малабара и Цейлона в клубах сжигаемой на алтарях мирры виднелись христианские столы и орнаты, увешанные амулетами накидки индийских «лекарей», испещренные символическими знаками кожаные куртки негритянских чудотворцев...

На четвертом ярусе пирамиды под удивительной лампой в форме раскрытой чаши лотоса, в которой покачивались змеи ярко-красного огня, стоял один из распи, вещая громким голосом:

— Я Пламень, сын Огня! Я родился от Искры, его любовницы, в час любовного желания!

И выгибал тело в гибких, пламенных извивах.

— Сын Огня и Искры, я весь пылаю любовью и жаром вожделений. Подойди ко мне, застенчивая Сцинтилла! Обниму тебя сплетением моих огненных рук и брошу в пропасть сладкого забвения.

И обнял бледную стройную жрицу.

— Дамы и господа! — кричал какой-то громадный гебр, склонившись над жаром одного из дымящихся алтарей. — Сначала послушайте меня! Я Прометей! Тот самый, что в предвечные времена выкрал огонь у завистливых богов с вершины Олимпа и принес его на землю людям. Братья! Боги — это лжецы и подлые обманщики! Я сломил их

- 387 -

злобную мощь, сокрушил цепи, которыми меня приковали к скалам Кавказа.

Тут он поднял вверх ящик с папиросными гильзами.

— Но послушайте, братья гебры! — продолжал он приглушенным таинственным голосом. — Человечество на своем пути где-то потеряло Прометеев огонь, заменив его другим, который является лишь жалкой подделкой, бесполезной имитацией. И вот, мои любезные братья, я вновь сошел к вам с вершин, чтобы повторно даровать вам священную стихию. У меня есть еще одна искорка — я спрятал ее про запас в этой чудесной шкатулке, которая называется «нартекс»*. Вот она!

И с хитрой улыбкой на увядающих губах открыл коробочку. Изнутри вылетели несколько заключенных мух и с жужжанием полетели вглубь святыни.

— Это мухи, — презрительно надула губки какая-то черноволосая полуобнаженная гетера, поднимая вверх подведенные сурьмой брови.

— Это искра божья, любимая, — ответил Прометей, увлекая ее в темную часть зала, подальше от света с алтарей...

В глубине святилища кто-то отозвался звериным рыком:

— Предо мной склонитесь, предо мной трепещите! Я Дахака, первый слуга могучего Аримана. У меня три головы и три пары глаз. Я живу с моим господином на горе Амура и поддерживаю его в битвах с премерзким Ахура-Маздой.

И зашелся чудовищным хохотом, от которого кровь стыла в жилах.

На северной стене пирамиды бился в конвульсиях какой-то тощий безумец с чахоточным румянцем на лице, время от времени бросая в толпу внизу отрывистые угрозы:

— Смотрите сюда, на меня, невольника жестокого Аримана! Я один из его приспешников, духов-элементалей, дэв пожара и красного мора. Смотрите, как я должен корчиться в спазмах огненной муки. Пожар в моих жилах, огонь в крови... Эгей, эгей!

И испускал кровавую пену изо рта на ступени алтаря.

____________

* Шкатулка, ларчик (грен.).

- 388 -

— Хе-хе-хе! — захохотал какой-то брат в куцем зеленом фраке. — Тере, фере, куку, стреляла баба из лука! Привет всем от Люцифера! Made virtute estote, carissimi! Diabolus claudicans sum — vulgoi* старопольский Дулибан или Kocтрубан, если это милее для вашего уха. Пришел прямо из пекла. Уф, там жарко! Грешки зудят, братцы милые, грешки жгут, о, так жгут, аж шкура трещит! Особенно эти плотские, хе-хе-хе, хорошенькие мои сестрички,— хе-хе-хе! Любезные afekty camis**...

Он протяжно свистнул в два пальца и исчез в толпе. Торжество постепенно превращалась в вакханалию безумцев. Потревоженные выдохами из уст пламенные языки в светильниках скорбно склонялись в одну сторону, словно умоляющие, простертые вдаль руки. В воздухе витала смесь ароматов левантийских благовоний, головокружительный запах масел, живицы и чад горелого дерева. Кто-то накинул на колпаки ламп, до сих пор пылавших ясным, ослепительно-белым пламенем ацетилена, черные кружевные абажуры, отчего их свет под этими темными завесами сделался каким-то угрюмым и скорбным...