в голосе вибрация.
Медленно, неестественно плавно я опустил поднос на столик.
Разворот. Лицом к лицу.
Алексей смотрел в упор. Лицо — белый лист мела. Зрачки расширены в черные бездны.
Игнорируя щетину, сбившийся парик и вонючую ливрею, он видел суть.
Зал накрыло гробовой тишиной. Скрипач опустил смычок, флейтист застыл с открытым ртом. Вставший навстречу сыну Петр замер с протянутой рукой. Меншиков, побелев, вжался в кресло, мечтая стать невидимкой.
Алексей протянул руку. Тонкие, нервные пальцы коснулись моего плеча. Тест на реальность. Проверка: не голограмма ли, не призрак.
Резкое движение к голове и рывок.
Парик полетел на пол, взбив облачко пудры.
Я стоял перед ним — стриженый, с остатками грима, в клоунском наряде. Но глаза замаскировать невозможно.
Губы Алексея задрожали. В глазах блеснула влага. Это были слезы мужчины, пережившего потерю, похоронившего, смирившегося — и вдруг столкнувшегося с чудом. Или с чудовищным предательством.
Рывок вперед. Вплотную. Он схватил меня за грудки обеими руками, так что затрещала ткань кафтана. Притянул к себе. Лицо обдало сбитым дыханием.
— Жив… — шепот.
В акустике мертвого зала этот звук был слишком громким.
— Ты жив…
За спиной Алексея встал Петр. Опрокинутый кубок выплеснул вино, и красная лужа поползла по скатерти. В глазах царя читался ужас отца, наблюдающего крушение мироздания своего сына.
Меншиков закрыл лицо рукой, сползая под стол.
Радость узнавания во взгляде Алексея сменялась болью, обидой, осознанием.
Он держал меня.
— Жив, — повторил он, его голос сорвался.
Глава 6
Пальцы Алексея, намертво вцепившиеся в лацканы кафтана, передавали телу мелкую вибрацию — сбой на высоком напряжении. Дыхание сиплое, как у перегретого механизма.
Недоумение расходилось по залу. Бояре, послы, генералы — сотни глаз пытались просканировать ситуацию сквозь пелену шока. Сцена выглядела сюрреалистично: ледяной истукан Наместник, вцепившийся в лакея, и вскочивший царь, чье пролитое вино растекалось по скатерти.
Скандал грозил перерасти в катастрофу. Раскрытие правды сломает легенду, похоронив под обломками авторитет власти. Царь-обманщик, сын-истеричка, генерал-самозванец… Европа захлебнется от хохота, пока свои будут точить ножи.
Однако ум Петра в критической ситуации работал подобно боевому алгоритму, отсекая лишние эмоции ради действия.
— Караул! — рявкнул он голосом, привыкшим перекрывать шторм и канонаду. — В круг!
Приказ предназначался личной охране. Стоявший у дверей дежурный капитан преображенцев среагировал на рефлексах. Увидев угрозу, исходящую пусть даже от наследника, он запустил протокол защиты.
— Сомкнуть ряды!
Материализовавшийся из ниоткуда десяток гвардейцев двинулся на нас стеной, отсекая сектор. Живой щит из темно-зеленых мундиров действовал с профессиональной, холодной эффективностью, создавая искусственную давку и оттесняя любопытных.
— Разойдись! Не толпись! Дорогу! — рычали солдаты, работая прикладами и спинами.
Сжатый в центре этого людского водоворота, прижатый к Алексею, я ощущал себя деталью в тисках. Наместник держал меня мертвой хваткой, опасаясь исчезновения призрака. В его расширенных от шока глазах читалась такая концентрация боли, что хотелось провалиться сквозь текстуры пола.
Воспользовавшись заминкой, Петр поднял пустой кубок.
— Господа! — провозгласил он. — Ассамблея окончена! Прошу прощения за конфуз. Его Высочеству дурно. Сказалась усталость от трудов праведных. Угар!
Тяжелый, не допускающий возражений взгляд прошелся по залу.
— Благодарю всех за компанию! А теперь — по домам! Лекаря сюда! И чтоб духу ничьего здесь не было через мгновенье!
Ловкий тактический маневр. Скандал и сумасшествие подменили болезнью. Угар от свечей, переутомление — понятная, простительная слабость. Наследник надорвался на службе в ожидании отца. Стандартная ситуация.
Гости, начав движение, зашумели. Одни сочувственно качали головами, другие спешили к выходу, радуясь, что грозовой фронт прошел стороной. Слуги приступили к гашению свечей.
Петр, подобно ледоколу, раскалывал остатки толпы, двигаясь к нам. Следом, прижав руку к груди, шла бледная Екатерина. Меншиков, нацепив маску глубокой озабоченности, семенил рядом. Замыкал группу Орлов — мрачная туча с рукой на эфесе.
— Выводите их, — бросил Петр капитану, минуя оцепление. — Тихо. Через черную лестницу. И чтоб ни одна собака…
— Слушаюсь, Государь!
Кольцо гвардейцев сжалось. Чьи-то сильные руки подхватили Алексея под локти.
— Ваше Высочество, прошу вас… Обопритесь… Идемте, батюшка…
— Я сам! — огрызнулся Алексей, дернув плечом и сохраняя хватку на моем кафтане.
Меня тоже зафиксировали. Конвой действовал с деликатной жесткостью: так ведут на допрос ценного свидетеля, которого нельзя повредить.
— Идемте, сударь, не упрямьтесь, — шепнул на ухо усатый сержант. — Барин плох, ему воздух нужен. А ты под ногами не путайся.
Группа двинулась к скрытой за портьерой боковой двери. Со стороны всё соответствовало режиссуре Петра: верные слуги эвакуируют ослабевшего господина, а попавший под горячую руку перепуганный лакей — я — плетется в хвосте под конвоем.
Захлопнувшаяся дверь отсекла шум и свет пиршественного зала. Полутемный коридор встретил запахом сквозняка, сырости и старого дерева. Эхо шагов гуляло под сводами в гулкой тишине.
— Быстрее! — скомандовал Петр, не оборачиваясь. — В Малый кабинет. Там поговорим.
Бесконечные переходы дворца Меншикова напоминали лабиринт. Сквозняки в узких коридорах шевелили пламя редких факелов, отбрасывая на стены пляшущие тени. Петр шагал впереди, накрывая пространство своей огромной, мечущейся тенью.
Я спотыкался на ходу. Алексей, так и не разжавший рук, тащил меня в странной сцепке, пока гвардейцы страховали нас обоих. Ситуация балансировала на грани.
Пальцы Наместника впивались в плечо. Игнорируя меня, он сверлил взглядом спину отца. В его глазах ненависть мешалась с болью — так смотрит обвинитель, восходящий на эшафот.
Мы бежали от скандала, однако убежать от самих себя невозможно. Занавес опущен, зрительный зал пуст.
Идущий сзади Орлов тяжело вздохнул.
— Ну все, — буркнул он себе под нос, на частоте, доступной только мне. — Сейчас начнется Страшный суд. Держись, генерал.
Я квздохнул, не поворачивая головы.
Малый кабинет Петра, ставший нашей камерой, напоминал рабочую каюту, перенесенную на сушу. Темный дуб обшивки давил, низкий потолок усиливал духоту, а массивный стол стонал под картами, свитками и навигационными инструментами. Атмосфера — идеальные декорации для военного трибунала.
Щелчок засова отрезал внешний мир. Орлов занял пост снаружи. Внутри остались пятеро: Петр, Меншиков, Екатерина, я и Алексей. Плюс двое гвардейцев, фиксирующих нас как особо опасных преступников.
Петр уселся на единственный стул. Рванув пуговицы кафтана, он освободил шею, жадно глотая спертый воздух. Лицо серое, губы в нитку. Игнорируя сына, он сверлил взглядом столешницу, выбивая пальцами нервный ритм.
Тук-тук-тук.
Меншиков пытался слиться с тенью книжного шкафа. Екатерина замерла у окна, прижав платок к губам.
Алексей
