Новым годом! – услышал я его голос. И в комнате сначала оказалась бутылка шампанского, которую держал он в руке, а за ней уже вошел весь Паша.
– А я с подарком, господин борзописец!
Он достал из кармана коробочку с какой-то корявой – «эксклюзивной по дизайну» – авторучкой.
– Эрих Краузе, – просиял Шулер, – своему любимому писателю. А что мне?
– Тебе я посвящаю предпоследнюю главу. Дорогого стоит.
– Это «Торжественное погребение»?
– Как догадался?
– А что может посвятить такой романтической натуре, как я, такой циник, как ты? Нет, правда, пса похоронил?
– Сегодня ночью, – ответил я, зевая. – Все нормальные люди пили шампанское, чокаясь с мужиком в телевизоре, который поздравил всю страну с Новым годом, а я скрипел пером гусиным…
– И вином не магазинным в прошлом веке душу грел… Угадал?
– Чуть-чуть, под утро, когда на заднем сидении «Победы» не то зевнул, не то тихонечко взвыл Григорий Петрович, умирая, чтобы воскреснуть.
Пашка, ёрничая, собрал морщины на лбу.
– Знаешь… Это, мой друг, вторично, как говорят издатели, когда хотят вежливо отказать. Где-то я про воскресение уже читал.
– Ты таких книг не читаешь.
– Тогда слышал.
– Не богохульствуй, отрок. Лучше бы ты не своего Эриха Краузе без инкрустации драгоценными камнями, а недостающие страницы «Записок мёртвого пса» мне подарил. Как знать, может, вдохновлюсь на вторую часть романа.
– Когда вдохновишься, тогда и будет видно, – уклончиво ответил Паша.
– А все-таки, Павел Фокич, зачем вы бритовкой почти четверть «бурдовой тетради» вырезали? Может, в них-то и вся соль земли?
– Да что вы говорите!.. – сделал он круглые глаза, раскручивая проволочную амуницию и сдерживая рукой реактивный вылет пробки. – Шекспировские страсти нынче мало кого интересуют. Нынче денежки в почёте. Точнее, их количество.
Доктор Шуля явно был в настроении.
– Я ведь, Ёжик, о твоей безопасности прежде всего думаю. Инструкцию гамбургского епископа помнишь? Немец, этот Шлезивинг фон – как его? – Эйтзен, зря, что ли старался? Я ведь со смыслом, со значением, так сказать, тебе эту инструкцию передал… Оберегаю тебя, дурака простодушного, от прожигающего сердца взгляда чёрного пса. А ты, душа моя, не ценишь… Дай и дай ему страшную развязку!
Он взял с письменного стола главу о «торжественном погребении пса», бегло прочел первый абзац и голосом драматического актёра спросил:
– Скажи, мой друг, не ты ли Данту диктовал страницы Ада?
Я молча взял у него из рук бутылку игристого вина.
– Скажи, мой друг, – в тон ему ответил я. – Куда дел окончание «Библии от Фоки»? Обменял на звание заслуженного врача России?
Пашка засмеялся:
– Если бы ты знал, Ёжик, как боюсь я всего заслуженного. В том числе и «заслуженного отдыха».
– Мы с одного года, Паша, но страха перед старостью не было и нет.
– Ты – романист, вздохнул он. – Впереди у тебя творческий отпуск, а не заслуженный отдых. Когда выйдешь на него, то обязательно будешь ходить на площадь и вместе с нашими бабками протестовать против роста цен на гречку, махинаций ЖКХ. А цены будут расти и расти, и махинаторов на аномалии не уменьшится от ваших протестов.
Я пожал плечами.
– У меня частный дом. Забыл?
– Тогда будешь протестовать против роста земельного налога. Сколько песен и тем для простого российского пенсионера!..
Пробка, лишившись проволочного ограждения, выстрелила в потолок. Несмотря на бессонную ночь, я все-таки среагировал и успел подставить под пенную струю фужер.
– Ты зубы не заговаривай. Махнемся не глядя? Куда дел последние главы из отцовских записок? И скажи мне, Паша, обмен возможен?
– Если бы, если бы… Боюсь, после окончания твоей рукописи обмен вообще не состоится. Амбарная книга Лукича перестанет быть тайной. Он ведь был не литератор. Он, как и я, – врач. А все врачи – врут. «Врач» и «врать» в русском языке слова однокоренные. Ты же уверен, что пишешь правду. И ждешь за правду в литературе самого взаправдашнего вознаграждения. Гонорара, то есть. Но правда литературы и правда жизни – это, господин литератор, параллельные миры, которые пересекаются только на местах дуэлей «невольников чести» и прочих правдолюбцев. За тиражированную правду Пушкину и Лермонтову благодарные издатели вкупе с группой читателей заплатили аж девятью граммами свинца. И считают это эквивалентным обменом. Вы нам – правду, а мы вам – цветметом. Он, братишка, нынче в большой цене.
Слушая его обычный треп, я наливал шампанское в бокалы. Позвали Марусю. Но она не отзывалась.
– Женщина облагородит нашу компанию, – сказал он и вышел из комнаты в прихожую, где Маруся у зеркала примеряла подаренные им на правах члена семьи недорогие серьги с зелеными глазками.
– Я так устал от умных слов, – взмолился Паша. – Пойдем в «залу», я тебе, Моргуша, медицинский анекдот расскажу.
– Только, Паша, без пошлостей, – взмолилась Маруся. – За долгую новогоднюю ночь, что я провела в обнимку с телеящиком, с меня уже пошлостей хватит.
Он, как галантный кавалер, довел ее до дивана, поклонился супруге, помогая растолстевшей под старость Моргуше усесться на мое любимое ложе.
– Ба! Шампанское выдыхается! С новым счастьем, ребята!.. За роман Иосифа!
– Дай тебе, Паша, Господь того, чего ты сам хочешь, – чокнулась с ним счастливая Моргуша.
– Он знает, чего я хочу…
– Заслуженного рвача, – пояснил я.
– О такой мелочи занятого…ну, Его, в общем, даже просить неудобно.
Он чокнулся со мной, рассматривая, как искрится на свету игристое вино.
– А ты видела, Моргушенька, что я брату подарил?
– Нет, не похвастался.
– Золотое перо. От благодарных читателей и будущих издателей…
– Поддельный «Паркер», – сказал я.
– Лучше уж китайская подделка, чем настоящее в бок. Этот Краусе принесет тебе, Иосиф, славу. На всю Слободу.
– Лучше бы денег. Он же – безработный…
И Моргуша часто-часто заморгала, как всегда, готовая лучше расплакаться, чем копить в себе лишнюю влагу с обидами.
– Господи, Марусенька, да разве я не работаю? Я пишу, как проклятый.
Она всхлипнула:
– Пишешь, пишешь, а в кармане ни шиша… И это называется работой?
Я покусал губы, пытаясь прикусить язык, но не выдержал и спустил полкана:
– А кем, по-твоему, работали Толстой, Достоевский, Лесков?
– Они работали писателями, – ответила супруга. – Великими русскими писателями. Между прочим, им платили. И я читала, весьма недурно платили…
От продолжения спектакля двух актеров спас Павел. Он постучал вилкой о бокал.
– Спокойствие! Только спокойствие…Вы же знаете, мои самые дорогие, самые близкие мне люди, знаете: есть у меня не мечта, так, пунктик, – сказал он. – Я не Ларису Ивановну хочу… Я заслуженного врача хочу… И вот вчера вызывает меня к себе в кабинет наш главный врач Михаил Онищенко…
– Гиппократ, что ли?– уточнил я.
– Гиппократ, Гиппократ, – кивнул он. – Смотрю, у него на столе
