Я расплакался. Морин не знала, подойти ко мне или нет.
– Ты думаешь о маме? – спросила она.
– Да, – сказал я. – Да, я думаю о твоей матери.
Тогда она обняла меня.
Не знаю, что и сказать.
Я в общем-то не дурак. Но, кажется, начинаю понимать, как мало нужно, чтобы сбить человека с толку.
На пути домой после того, как опозорился в библиотеке, я заглянул в лавку, торгующую комиксами и плакатами. В одной витрине висели репродукции винтажных постеров – Кларк Гейбл и Полетт Годдард на фоне пылающей Атланты из «Мулов в лошадиной упряжи»77, Фред Макмюррей и Джек Оуки в «Дороге на Марокко»78, – а также открытки со стоп-кадрами: Джеймс Дин в «Кто-то наверху меня любит», «Великане» и «К востоку от рая»79.
Дома я включил радио, ретро-канал. На привычном месте его не было, но что-то похожее нашлось дальше по шкале.
Бо… Билл оказался прав. Первое же, что я услышал, – Quarrymen спели “Gimme Diene Hande”80. – Я сидел у приемника два часа, пока не стемнело, и, не зажигая света, слушал. Передавали знакомые песни в чьем-то чужом исполнении, под странными названиями. Передавали и правильные вещи в правильном исполнении. Дженис Я. Фиик81 была у них в тяжелой ротации – три песни за два часа, как времен до ее отсидки, так и после, коли верить ди-джею. Чего только не узнаешь на ретро-канале… И ни одной песни Чака Берри, а так не бывает. Что ж, придется привыкать к новой жизни. Потихоньку, полегоньку. Завтра схожу к врачу, а потом – обратно в библиотеку. Прежде чем лечь спать, я заглянул в папку, где хранил важные бумаги. Достал свою старую армейскую повестку.
Призвать меня под ружье пытался не Ричард Никсон, как значилось на ней последние тридцать два года. Теперь это был Барри Голдуотер. (Au + H2О = 1968?)82.
Психиатр мне в общем понравился. Несколько минут мы поговорили о материалах, которые переслал доктор Адамс: работа, удар током, то, что ему рассказала Мо.
– Вашей дочери кажется, что окружающий мир вызывает у вас тревогу. Как по-вашему, почему она так думает?
– Она имеет в виду, что я сказал ей – мол, этот мир не тот, в котором я родился и прожил пятьдесят шесть лет.
Он не стал ничего записывать в своем блокноте.
– Все изменилось, – сказал я.
Он кивнул.
– С позавчерашнего утра все, что я знал всю свою жизнь, перестало стыковаться. Президенты, оказывается, избирались не те. История тоже не та. В смысле не только политика с войнами, но и социальная история, культура. Был такой автор, Фурнас, он написал большую книгу по социальной истории США83. Я еще не смотрел, но там наверняка тоже все не то. Возьму ее сегодня в библиотеке. Если она там есть. Если вообще есть такой автор, Фурнас.
Я рассказал ему о том, что успел выяснить за два дня. Пока что все это было очень увлекательно, но раньше или позже, сказал я ему, наверняка попадется что-нибудь страшное. Надо будет научиться как-то с этим жить, отдаться на волю событий.
– И в чем, по-вашему, дело? – спросил он.
– Мы что, в «Клане Сопрано»84?
– Простите?
– Ага… Ага! Вам бы наверняка понравилось. Это телесериал о мафиози, который среди прочего ходит к психоаналитику, причем женщине. Его «Эйч-би-оу» крутит.
– «Эйч-би-оу»?
– Простите. Кабельная сеть.
Он сделал в блокноте три пометки.
– Послушайте. В моем мире… Знаю, это звучит безумно. В книге Линднера…
– Линднера?
– Линднера. «Пятидесятиминутный час». Бестселлер пятидесятых годов.
– Судя по названию, это книга о психиатрии. И что, действительно бестселлер?
– Так, давайте сначала. Еще раньше он написал книгу, из которой взяли выражение «Бунтовщик без идеала», но к фильму она никак не относится…
Он принялся строчить.
– Чем дальше в лес, тем толще партизаны, а? – спросил я.
– Продолжайте. Ну пожалуйста.
– У Линднера был пациент, который думал, будто живет на другой планете85, среди высокоразвитой цивилизации, галактического масштаба. Натуральная космоопера, за двадцать лет до «Звездных войн». Так вот…
Он черкнул два слова, не отрывая от меня глаз.
– В моем мире, – очень медленно и четко проговорил я, глядя прямо на него, – в семьдесят седьмом году был выпущен фильм «Звездные войны», который произвел в Голливуде настоящую революцию.
– Хорошо, – сказал он.
– Так мы никуда не продвинемся! – воскликнул я.
И тут он сказал самую воодушевляющую вещь, какую я слышал за эти два дня.
– Что значит «мы», – произнес он, – кемо сабе86?
Мы чуть животы не надорвали, а когда отсмеялись, я попробовал рассказать ему, действительно рассказать, что, на мой взгляд, случилось.
Говорят, прошлое – это чужая страна; манеры и нравы там совершенно другие.
Чем глубже я закапывался, тем глубже мне надо было закопаться еще. Передо мной скопилось то ли двенадцать, то ли пятнадцать энциклопедий и справочников.
Теперь я понимаю, что чувствуют завзятые конспирологи. И дело не в Тройственной комиссии87 или Генри Киссинджере88 (здесь – мелкий чиновник из Комиссии по ядерному урегулированию), королеве Англии, «Зоне 51»89 или маленьких зеленых человечках. Такое ощущение, что на меня ополчилась вся история с целью снести мне крышу раз и навсегда. Силы неравны. Чем больше выясняешь, тем большее требует объяснений… ну сколько можно… это никогда не кончится.
Где точка ветвления?
Мы влипли в историю, как насекомые в янтарь, и смола вокруг меня начинает густеть.
Кто я такой, чтобы идти против смолы Времени?
Психиатр попросил меня записать как можно больше и вспомнить все, что я смогу, все, что придет в голову, – президентов, автомобили, войны, события культуры. Он хочет прочесть это заранее и зарезервировал для нашей следующей встречи, в пятницу, целых два часа.
Как легко догадаться, меня эта перспектива не слишком вдохновляет.
Навестить меня приехала моя вторая дочь, Селин. Как я только ни старался, буквально из кожи вон лез, а она все равно взяла и стала христианкой.
Она следит за мной, как ястреб. Мы никогда не были так же близки с ней, как с Морин; она дочь своей матери.
– Как ты себя чувствуешь?
– Просто замечательно, – ответил я, – при прочих равных.
– Каких еще равных? – Глаза у нее зеленые-презеленые, точно как у матери.
– Если ты не возражаешь, я что-то устал отвечать на вопросы. Или задавать их.
– Поосторожней бы ты с этими своими инструментами.
– Дело не в электроинструментах и не в ударе током, – сказал я. – Не знаю, что тебе говорила Мо, но последние несколько дней мне было очень не по себе.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
