Да мало ли способов.
Так, впрочем, было не всегда.
Лёне Голикову было 16, когда он погиб. Марату Казею, Володе Дубинину, Вале Котику в день их гибели было по 14.
А эти игрались. В фюреров, наркомов… И что там ещё было, мы вряд ли уже узнаем. Не зря Серго Анастасович столь скромен в объяснении причин сталинских репрессий.
Вот вы говорите. А ведь более метко, чем Сталин, здесь и не скажешь.
Действительно, проклятая каста.
Возвращаюсь снова к словам Сергея Никитовича Хрущёва.
Проверим своё второе впечатление от их прочтения.
…Во время первой попытки смещения Хрущева в июне 1957 года Микоян занял глубоко продуманную, основательную позицию. Он, антисталинист по убеждению, и отца поддерживал по убеждению. Вернее, не поддерживал, они боролись за одну идею…
Такая вот у них была идея.
* * *
Но вернёмся в июнь 1941 года.
Это только спустя какое-то время случившееся 22 июня стали воспринимать как начало великой трагедии. Тогда же, в самые первые дни, всей глубины пропасти, которая разверзлась перед страной, не мог ещё видеть никто. Полностью её масштаб станет понятен только через некоторое, пусть и самое непродолжительное, время.
Конечно, и тогда можно было предвидеть великие беды и лишения. Человеку разумному должно было быть ясно, что совсем недавно лапотной России (как не называй её в разные времена) придётся снова, как и в 1812 году противостоять не одной только Германии, но ресурсам и возможностям всей почти Европы.
Да, безусловно. В тридцатые годы в СССР было сделано фантастически много для создания мощной индустриальной базы. В результате этого по некоторым основным показателям экономика СССР вышла на самые передовые позиции в Европе. Но даже от той же Германии отставание всё равно было заметным. А уж в совокупности с суммарными европейскими показателями…
Здесь знающим людям нельзя было не испытывать тревогу за судьбу государства.
Но даже им было трудно вообразить себе то, что случится в самое ближайшее время. Людям ведь свойственно всегда надеяться на лучшее. А потому, при всех понятных угрозах и опасностях, были всё-таки поначалу надежды на скорое выправление ситуации. Особенно у людей штатских. Пусть даже хорошо информированных, но штатских.
Происшедшее в дальнейшем, однако, катастрофически быстро развернулось в цепь событий, поставивших страну на грань гибели.
Необходимо отметить здесь, что на самом верху было отчётливое понимание того, что какое-то время нам неизбежно придётся отступать.
Естественно, это понимание нигде и никогда не озвучивалось, дабы не подорвать уверенность в завтрашнем дне. Наоборот, в те дни печать и радио неустанно твердили о скорой победе над врагом. Что, в общем-то, вполне понятно. Уверенность в победе является одним из сильнейших условий достижения этой самой победы.
Но вот само руководство страны, поощряя всячески тональность обработки общественного сознания, понимало, что отступать в начале войны всё-таки будем. Вопрос только, до какой черты?
Об этом понимании говорит тот факт, что уже 24 июня 1941 года, когда в Москве и не догадывались ещё об истинных масштабах катастрофы, был создан Совет по эвакуации при СНК СССР.
Да и Молотов, по свидетельству Феликса Чуева, вспоминал о том, что Сталин накануне войны считал, что в её начале Красной Армии придётся неизбежно отступать.
То же самое молчаливо подтверждают и предприятия-дублёры, строящиеся перед войной на Урале и в Сибири.
Однако отступление отступлению рознь. И когда свершившееся дошло, наконец, до Москвы, не мог не возникнуть шок. Он-то и вылился в двукратный (по Жукову) приезд Сталина в Наркомат Обороны 29 июня.
Сталин ведь тогда, после сцены в наркомате обороны, выразился так образно вовсе не о потере города, пусть и такого важного для страны. Потому что сданный город можно потерять, а потом вернуть. Или даже не вернуть. Но страна всё равно продолжит стоять.
Он же сказал именно о стране. О том, какая разверзлась бездна перед страной. И не в том смысле, что такая угроза есть. А в том смысле, что крах уже практически состоялся.
Не потому, что много потеряли. Не потому, что неизбежны были впереди потери ещё бОльшие.
А потому что высшее военное командование показало в этот момент своё бессилие не в том даже, чтобы противостоять возникшей угрозе. Ярко вдруг обозначилась картина беспомощности там, откуда проистекают основы любого управления — в самой возможности хоть как-то это сопротивление организовать.
Генеральский рык — вещь иногда полезная. Но бывают случаи, когда один только напор, одна только воля ситуацию исправить не могут.
Микоян писал потом в мемуарах что-то бодрое про сталинский аффект и свою собственную решимость. Он просто не понял тогда (и не хотел понимать до конца своих дней), на каком краю оказалась тогда страна. И что одна только решимость без понимания истинного масштаба угрозы ничего не значит.
Он, впрочем, всю войну делал своё дело. Делал его профессионально и уверенно. Но вот то, что возможность делать своё дело без помех была предоставлена ему тем же Сталиным, он не понял. Вернее, предпочёл не понять.
Повторю ещё раз. Сталин обычно не позволял себе предаваться долго отчаянию. Вспомним описание Головановым состояния Сталина в момент получения известий о котле под Вязьмой в октябре 1941 года. Главное и единственное, что вырвалось у него наружу — «что будем делать?»
Не «какой ужас» или «какой кошмар», а «что будем делать?» Голованов правильно всё понял, не у него Сталин спрашивал тогда совета. Просто повторил вслух то, что занимало все его мысли.
Здесь был точно такой же случай.
Потому-то и возникла тогда короткая пауза в общении с окружающими.
В тот момент, когда шок начал проходить, возникла необходимость уйти от ежеминутно возникавших вопросов. Нужно было осмыслить случившееся в спокойной обстановке и решить для себя важнейшее.
А именно.
Что надо предпринять для спасения страны? И связанные с этим ответственные меры своего личного участия в её обороне.
В какой форме должно теперь осуществляться руководство государством?
И ещё. Кто должен возглавить армию?
Генералы-то у него разводят руками. И плачут.
Я думаю, вы согласитесь, что решение таких вопросов стоит нескольких часов уединения.
* * *
Любители рассказывать о сталинском испуге уверяют нас в том, что именно Микоян сотоварищи придумали и буквально заставили Сталина создать Государственный Комитет Обороны. И тут же довольно замолкают — вот-де мы какие, как хорошо придумали, Сталину нос утёрли, да ещё и напугали попутно.
Замолкают, это я вот к чему.
А ведь надо было бы тему эту несколько продолжить. И как-то объяснить ещё и принятие в этот же самый день, 30 июня 1941 года, кардинальных решений по высшему командованию действующей армии. Их что, эти решения, тоже придумали Микоян с Берией?
Смешно, конечно. Понимают сами, что смешно, потому и молчат. Пытаются создать впечатление, что 30 июня было принято одно только решение по ГКО.
А на самом деле было это не так.
В этот же самый день были приняты пусть не такие глобальные, но всё же достаточно важные решения и перестановки в руководстве РККА.
Но, прежде чем говорить об этих перестановках, давайте поищем ответы на один вопрос.
Так что же произошло 29 июня 1941 года в Наркомате Обороны?
Надо сказать, что сцена в Генштабе произвела, конечно, на Сталина сильное впечатление. Но для того, чтобы понять глубину его потрясения, надо задуматься над вещью совсем простой. А зачем он туда приезжал вообще? Да ещё, если верить Жукову, дважды.
Ведь поездка такая была вовсе не в сталинском стиле. Это он обычно вызывал людей к себе. И разговаривал с ними у себя в кабинете. И вдруг такое представительное посещение.
Почему?
Обычно это преподносится так. Сталин вроде тупой, поэтому никак не мог понять, что там ему докладывали высоколобые генералы. Поэтому поехал в наркомат, чтобы те ему объяснили на пальцах, что происходит на фронтах. Ну и заодно показать своё обычное самодурство, пусть знают, кто здесь главный. В некоторых произведениях так прямо и говорится — приехал, чтобы отвлекать до предела занятых людей от работы. Будто бы генерал Жуков на это (вместо слёзной сцены, описанной Микояном) послал вождя матерным словом и потребовал не мешать работать.
Последнее, правда, сам Жуков в своих мемуарах вовсе не утверждал. Это уже из творчества его позднейших летописцев.
Впрочем, и Жуков в описании сталинских посещений не упустил случая куснуть своего Верховного.
…Вечером 28 июня наши войска отошли от Минска.
Ворвавшись в Минск, вражеские войска начали зверски уничтожать жителей города, предавая огню и разрушениям культурные ценности и памятники старины.
