Началось все невероятное с непослушной одной девочки. Жила она, пригожая, при крестьянской семье. Воспитывали-воспитывали ее родные отец и мать, да как-то не получалось у них выправить из дочери веселую крестьянку. Учили, как и всех людей, уму-разуму. Женское дело известное, за домом следить да красоту наводить. Шить-вышивать приданое к законному венчанию. Думала мать старость свою утешить дочкиным счастьем да внуками-правнуками. А не тут-то было!
Не сиделось молчаливой дочери в сытом доме под иконой. Нрав девичий известный. Словно кошечку ни к чему не принудишь, ежели только сама волей не пожелает.
Так и тут вот. Пожелала та дочка испытать все про дремучий лес, нелюдимый.
Отправится смолоду далеко в чащобу Богунайскую, и ведь не страшно ей там было нисколько, сутками пропадала. Бродила бесшумно звериными тропками, как будто они для человека проторены. Обживалась с каждым годом в тайге, и вскоре не стало у нее, дурочки такой, никаких подруг среди деревенских молодок.
Деревня — дело известное, все на виду, вскоре пошли пересуды, взгляды, и родители совсем обиделись на непутевую.
Да и она хороша, лесная душа, нет чтобы лоб перекрестить да во святую провославную церковь ходить. Не имела она этих добрых и светлых привычек. Обиделась, видно, на всех и людские обычаи с церковным обиходом променяла на дремучий лес со зверями-медведями да болотными лунями.
А церковь небольшая в нашей Орловке была. Была. Приезжал, честь по чести, на все праздники божии прилежный батюшка-священник. Добрые-то люди, оставляя дела, в церковь спешили, верующие все были. Но не видели на службах и молебнах той самовольной девчушки лесной. Скрывать нечего, добром такое не кончается. Сгущались тучи над орловской девой-русалкой.
Открылось ей что-то в природе, взялась она носить из лесу в крестьянский дом каменные безделицы. А родня, конечно, возмущалась. Да и слыхано ли, чтобы из ягодных мест богатых цветные камни нести полными ведрами. Пошлют блаженную за грибами-ягодами, ждут не дождутся побаловаться черникой-голубикой. Путние девчата смеются, из лесу воротясь, радуют старых и малых сладкими дарами.
Не то что лесная дева. Она один раз в разгар ягодной поры откуда-то, близ Сокаревки, принесла в избу два больших ведра совершенно голубой глины. Родители только за головы схватились — сил нет. А девка возьми и разведи эту небесную землю с водой и придумала таким цветом всю свою девичью каморку-то и раскрасить.
Не дивитесь, водится в наших краях такая голубая глина, только поискать. Идет про нее слух, что сопутствует она драгоценному камню алмазу. Серьезная вещь.
Да кто же знал. Смеялись над любопытной соседкой, и все. Заметили еще охотники, что уходит крестьянская дочь звериной тропой на огонек одинокого зырянского шамана.
Не любят древние зыряне соседей и всегда подальше отойти стремятся. Так и огромную сибирскую сторону заселили. Долго беседовали два лесных чудака — старик и юница. И часто их вместе по тайге примечали потом. Шаман-то часто травки всякие по Богунаю собирал, знал, где и что под землей сокрыто, но молчал при наших людях.
Есть, говорят, у зырянских индейцев поверье такое, что никак нельзя открывать земные богатства для пришельцев и самим лучше не трогать мать-землю.
Хоронил дед лесной свои тайны до той поры, пока не пришла к нему своенравная крестьянская дочь. Слышали потаенные беседы те у очага лишь большие, ушастые совы ночные. Шло все мирно, да только бедой обернулись блуждания эти медвежьи в стороне от добрых людей и святой матушки-церкви. Может быть, еще в том печальном исходе время грядущее сказалось — смута шла по Руси.
Одно ясно: всему народу через те искания вышел престрашный урок дикой лесной свободы. Ухали в лесу ночные совы, когда в последний раз круто рассорились в просторном доме лесная дева и родной отец. Приказал строгий родитель самовольнице выбросить из головы лесную жизнь и навсегда измениться по родительской воле. А нет, так и суда нет. Вон из дому. Хватит славить на деревню нас дикарскими привычками.
Молчала в ответ своенравная смутьянка и волком в медвежий лес глядела сквозь непроглядную темень.
Указал ей на широкую дверь горячий отец и плетью замахнулся. Сверкнула темными глазами лесная дева и навсегда за порог переступила. Ушла в дремучий лес медвежьими тропами. Только ее и видели. Унялся от старого гнева отец и заплаканная мать успокоилась. Спать улеглись, а на душе тревога. Пропадает наша самовольница где-то среди зверья лесного, и креста на ней нет! Хотели сломать, да не вышло, сбежала совсем. Чует сердце, быть беде. Дует из открытой двери сырой ветер перед грозою.
Потерялась в Богунайских лесах непослушная девица не на день и не на месяц. Исчезла без следа на веки вечные, одним словом — пропала. Не ожидали уже люди из лесу никаких вестей, как тут все снегом на голову и упало.
Вдруг вышел из дремучей тайги большой и страшный медведь-оборотень. И вот как его тайна открылась. Остались старые отец и мать беглой девицы одни в обычных житейских заботах на подворье. Стояла у крестьян в широком хлеву добрая коровка. Отправилась к ней с утра хозяюшка с ведрами. Открыла теплый хлев-то и обомлела.
Вдруг вздохнул кто-то живой тяжело так недалеко от коровьего стойла в соломе.
Присмотрелась мать лесной девицы к незваному гостю и ахнула со страху. Разлегся в коровьем жилище хозяин леса — дикий бурый медведь.
Лежит и дышит во сне, словно у себя в берлоге. Вспомнила старушка тут про страшные сорок зубов медвежьих и шум поднимать не посмела. Напоила тихонько свою коровку и подоила молочко, как обычно. Думала, не будет скотинке с медведем покоя и жизни. Ан нет, дышит животное ровно, на дикого медведя даже и не смотрит, словно давно знает незваного гостя. Поглядела на добрые коровьи глаза крестьянка и, странное дело, сама успокоилась на первое время.
Удивился и дед, как увидел медведя. Но сразу ничего не поделаешь, решили обождать, пока сам косолапый дикарь дорогу в лес не отыщет.
Задержался грозный зверь в деревне словно на родной стороне. Разнесла сорока на хвосте это чудо по Орловке, чему юноша Аристархов сам был очевидец. Проходит целое лето, а зверь со двора не идет.
Захотели его видеть охотники. Начались тут совсем уж непонятные дела. Не испугался их мишка, словно давно знал. И как только такое возможно стало, чтобы осторожный хозяин леса спокойно смотрел на ружья и запахи для себя смертоносные терпел?
Сколько веревочке ни виться, а все концу быть. Порешили зверобои меж собою: немного погодя извести чужака. Страшно держать медведя при поселке, не дело. Началась и другая странность. Настаивал истребить дикаря-шагуна горячий характером отец. А мать-то лесной девы вдруг очень пожалела страшного зверя, и совсем ей не хотелось, чтобы убивали его. И откуда же в материнском сердце чувства взялись?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
