Ниже помещаем два стихотворения Есенина, не попавшие ни в одну из его вышедших книг (таких стихотворений, конечно, много). По этим стихам (они очень слабы) мы можем судить, какими гигантскими шагами Есенин шел вперед и как крепло его творчество. Стихи относятся к началу империалистической войны:
Молитва матери
На краю деревниСтарая избушка.Там перед иконойМолится старушка.
Молится старушкаСына поминает,Сын в краю далекомРодину спасает.
Молится старушка,Утирает слезы.А в глазах усталыхРасцветают грезы.
Видит она поле,Это поле боя,Сына видит в поле —Павшего героя.
На груди широкойЗапеклася рана,Сжали руки знамяВражеского стана.
И от счастья с горемВся она застыла,Голову седуюНа руки склонила.
И закрыли бровиРедкие сединки,А из глаз, как бисер,Сыплются слезинки.
(«Проталинка», № 10 – 1914 г.)
Узоры
Девица в светлице вышивает ткани,На канве в узорах – копья и кресты.Девушка рисует мертвых на поляне,На груди у мертвых красные цветы!
Нежный шелк выводит храброго героя,Тот герой отважный принц ее души.Он лежит сраженный в жаркой схватке боя,И в узорах крови смяты камыши.
Кончены рисунки. Лампа догорает.Девушка склонилась. Помутился взор.Девушка тоскует. Девушка рыдает.За окошком полночь чертит свой узор.
Траурные косы тучи разметали,В пряди тонких локон впуталась луна.В трепетном мерцаньи, в белом покрывале,Девушка, как призрак, плачет у окна.
(«Друг Народа», № 1 – 1915 г.)
Вслед за этими стихами, в начале 1915 г., еще перед отъездом в Петербург, Есенин является к товарищам, где был и я, с большим новым стихотворением под названием «Русь».
В тесной накуренной комнате все притихли.
Зазвенел голос белокурого Сережи
.
Понакаркали черные вороныГрозным бедам широкий простор.Крутит вихорь леса во все стороны,Машет саваном пена с озер…
Читал Сережа с душой и с детски чистым и непосредственным проникновением в те события, какие надвигались на любимую им мужичью, в берестяных лапотках, Русь:
Ах, поля мои, борозды милые,Хороши вы в печали своей!Я люблю эти хижины хилыеС поджиданьем седых матерей.
Есенин стихотворением «Русь» (напечатанным в журнале «Сев. Зап.» и включенным впоследствии в «Радуницу») гигантски шагнул вперед. Этим стихотворением он и приобретает себе известность и имя.
От первых стихотворных опытов Есенина перехожу к воспоминаниям интересных моментов из моих личных встреч с поэтом.
8-го февраля 1915 г. Общее собрание одного кружка самоучек и начинающих писателей избрало меня и Есенина в редакционную коллегию издававшегося журнала. Вот на этом собрании и сказался подлинный Есенин.
– Надо создать настоящий художественный журнал. Слабые вещи печатать не годится!
А старая редакционная коллегия тянула назад:
– Нельзя так: у нас много принятого материала.
Тогда Есенин схватил свой картузик и кивнул мне:
– Идем, Фомин. Здесь делать нам нечего!
И мы оба вышли из редакционной коллегии кружка.
Вскоре Есенин стал печататься в толстых журналах и уехал в Петербург.
Это был второй его этап.
События и жизнь метали пишущую братию во все стороны.
В 1918–1919 гг. я снова встречаюсь с Есениным в Москве. В серой меховой куртке, веселый, улыбающийся Сережа зазывает меня по пути в пристанище литераторов – в «Кафе Поэтов» на Тверской. Он шел от А. Мариенгофа. Но это был уже не тот худенький белокурый паренек – Лель, как его называют некоторые критики и каким я встречал его раньше. В его округлившемся лице и голубых глазах просвечивала тайна. Есенин нес необычайную силу гипноза: он мог овладевать своим собеседником не только словами, но даже молчаливым взглядом или своеобразным наклоном головы.
– Я слышал, ты выпускаешь вторую книгу стихов? – спросил меня за столом Есенин, заказав обед и кофе.
Я показываю ему гранки «Свирели». Он пробегает с начала до конца все стихотворения.
– Так… Помню, встречал в журналах. Да! Хороша наша лирика, – сделал он ударение над словом «наша», имея в виду лирическую поэзию вообще. – Только не по сезону сейчас она. Из пушек надо палить, понимаешь, из пушек! В таком урагане не услышат теперь ведь это…
Вскакивает из-за стола и убегает в комнату правления кафе и выносит оттуда мне с надписью «Радуницу» и «Исуса Младенца».
– Вот! Сейчас под руками остальных книг не имею, прости.
К нам подошел огромный, лохматый желтый пес. Есенин отдал ему с тарелки недоеденное мясо и, потрепав по лохматому загривку, улыбнулся:
– Иди отсюда, да смотри – сам не попади на жаркое. Теперь это случается.
Заговорив о деревне, Есенин рассказал, как приезжал к нему из деревни отец.
– Узнав про голодовку в Москве, мой отец решил приехать ко мне с «подарком». Захватил целую баранью тушу, а дорогой ее отобрали. Так и не удалось мне отведать с родины баранинки!
Это был третий этап творчества Есенина.
По возвращении Есенина из заграничных путешествий встречаюсь с ним в 1923 г. в Успенском переулке, в редакции «Красной Нови». Есенин в это время затевает издавать альманах «Россияне». Идут долгие споры с Сергеем Клычковым по поводу издания этого альманаха. Есенин хотел быть единоличным редактором, на что Клычков не соглашался.
– Тогда я уеду в Питер и буду работать с Миколаем, – сказал, улыбаясь, Есенин. Вынул из бокового кармана серой меховой куртки письмо и протянул мне: «Читай».
Письмо это было от поэта Н. Клюева, который жаловался Есенину на свое тяжелое положение, упоминая про гроб, заступ и могилу.
Действительно, Есенин уехал в Ленинград к Н. Клюеву, но издание альманаха там не осуществилось. Недели через три Есенин вернулся из Ленинграда с Клюевым в Москву и выступал с ним на Пречистенке в «Цекубу». Здесь он читал стихи из «Москвы Кабацкой» и «Исповеди хулигана».
Жутким мне показалось выступление Есенина. Был он в обычном своем сером костюме, но с необыкновенным фуляровым шарфом, завязанным большим бантом. Перед чтением стихов сказал вступительное слово. Упоминая о поэме Блока «Двенадцать», принимался несколько раз наливать из графина в стакан воду, пил большими глотками и затягивался папироской. Перед долго ждавшей аудиторией ходил, потирал руки, хмурил брови и держал себя с нарочитой развязностью.
Во время антракта познакомил меня с Н. Клюевым, который был угрюм и молчалив.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
