– Нет, – сказала она. – У меня слабость к красивым мужчинам. Красивым, обаятельным и беспринципным.
– Что ты собираешься ему написать?
– Что я переезжаю в сельскую местность и больше никогда ею не увижу.
– Слава Богу! Ты наконец-то решилась взять у меня деньги?
– Ровно столько, сколько требуется, чтобы поселиться где-нибудь подальше от Лондона. Не думала, что дойдет до этого… Я надеялась, что Грэм вернется и женится на мне, но теперь… Теперь у меня нет выбора, учитывая… о, будь все проклято.
– Снова чертыхаешься? Должен тебя предупредить, сельские жители не одобряют дам, которые бранятся как сапожники.
– Я беременна, Хью.
Глаза Хью потрясенно расширились. Вскочив на ноги с исказившимся от ярости лицом, он резко повернулся и зашагал прочь, затем вернулся.
– Я убью его. Найду и сверну его поганую шею.
– Я думала, ты собираешься отрезать его…
– Вначале отрежу, а потом сверну его поганую шею.
– Хью, – сказала Джоанна, стремясь хоть к какому-то покою перед лицом собственного смятения, – ты же знал, что мы спим вместе.
– Да, но есть способы, позволяющие предотвратить… – Он сделал неопределенный жест в непосредственной близости от ее живота. – Мужчины знают, что нужно делать. Иисусе, Джоанна, он должен был подумать об этом!
– Он думал, – отозвалась она, чувствуя, что ее щеки загорелись. – За исключением первого раза.
Из горла Хью вырвалось рычание.
– Он знает?
– Нет, я сама только недавно поняла.
– Ты уверена, что… – Он взглянул на ее живот.
– Уверена. – Месячные должны были прийти в день отъезда Грэма. Не было случая, чтобы они запаздывали. А затем начались проблемы с желудком и приступы тошноты.
Присев на корточки, Хью снова взял ее руки в свои.
– Почему ты не сказала мне?
– Я хотела вначале сказать Грэму, когда он вернется. Я была уверена, что он женится на мне и мы сможем уехать из города… – Джоанна беспомощно пожала плечами.
– Тебе не кажется, что ты должна сообщить ему?
– Нет. – Джоанна решительно покачала головой. – Он ясно дал понять, что не хочет производить на свет незаконнорожденных детей.
– Но раз так получилось, почему бы не поставить его в известность? Теперь он владеет поместьем и в состоянии позаботиться о ребенке.
– Как ты не понимаешь, Хью? Он женатый человек. Для меня унизительно навязываться ему, зная, что его не интересую ни я, ни ребенок.
– Ты уверена?
«Как бы я хотел остаться с тобой…»
– Я ни в чем не уверена. Он всегда был таким убедительным, когда хотел, таким неотразимым. Я уверена только в одном – он обманул и использовал меня. А я была только рада обманываться.
– И теперь ты носишь его ребенка, – подытожил Хью.
– Я не сожалею о ребенке, Хью, несмотря ни на что. Я хочу этого ребенка. И рада, что ношу его. Хотя это и означает, что я больше не могу оставаться в Лондоне.
– Да, как только это станет заметным, пойдут разговоры. Твоя репутация будет погублена.
– Меня беспокоит не репутация. Я не хочу, чтобы ребенок рос в этом городе. И потом, я просто не могу здесь больше оставаться. Этот дом напоминает мне о Грэме. Мне нужно побыстрее уехать отсюда.
– Все это очень хорошо и правильна, но не стоит пренебрегать своей репутацией. Пообещай мне кое-что, Джоанна. Когда ты поселишься в сельской местности, пусть люди думают, что ты недавно овдовела и ждешь ребенка от покойного мужа.
– Хорошо, – сказала она, – но ты тоже пообещай мне кое-что.
– Что? – настороженно спросил Хью.
– Что ты не будешь искать Грэма и… калечить его.
Хью закатил глаза и обхватил пальцами рукоятку своего меча.
– Клянусь яслями младенца Иисуса, что буду держать свой меч подальше от некоторых частей тела Грэма Фокса.
– И кинжал.
– И кинжал.
– Я знаю, что ты зол на него, – сказала Джоанна. – Мне тоже несладко, но со временем гнев утихнет. Я просто не хочу, чтобы ты натворил что-нибудь сгоряча.
– Время никак не повлияет на гнев, который я испытываю к этому лживому сукину сыну, – мрачно заявил Хью.
– Чепуха, ты никогда не мог долго злиться.
– Я буду злиться на Грэма Фокса до последнего вздоха, – мрачно отозвался Хью. – Вот увидишь.
Глава 26
В воздухе еще висела ночная прохлада, когда Джоанна вышла на неяркое осеннее солнышко, чтобы покормить своих цыплят. Со стороны леса, начинавшегося сразу же за пастбищем, дул легкий ветерок, шевеля пожелтевшие листья на ветвях огромных дубов, нависавших над крохотным глинобитным коттеджем.
Возможно, когда-нибудь она сможет завести пару овец. Шерсть была бы очень кстати. Да и несколько поросят пригодились бы в хозяйстве. Особых хлопот с ними не требуется – летом они могут кормиться в лесу, а зимой кормить ее. А пока ей придется довольствоваться курами – за одно проданное яйцо Джоанна выручала полпенни – и козой, дававшей молоко.
Манфрид опередил ее, когда она направилась к курятнику с мешочком корма, и плюхнулся на тропинку вверх животом, уставившись на нее в безмолвной мольбе. Джоанна присела на корточки и почесала его шелковистое брюшко. Кот зажмурился и довольно заурчал.
«Похоже на скрип колес по гравию», – заметил как-то Грэм, имея в виду звуки, издаваемые котом.
Манфрид скучал по Грэму и первые несколько дней то и дело наведывался в кладовую, словно надеялся, что тот внезапно там объявится.
«Для меня загадка, зачем вы держите его в доме, – сказал однажды Грэм о Манфриде. – Он слишком робкий, чтобы приносить пользу». Тем не менее он подружился с котом, а тот доказал свою полезность более чем убедительным образом. Ведь именно Манфрид разбудил Грэма в тот роковой день, когда красно-синий дом Рольфа Лефевра сгорел дотла.
Джоанна радовалась, что взяла на себя труд перевезти кота и кошку в свои новый дом. Петронилла следила за тем, чтобы в хлеву не развелись мыши, а Манфрид… а Манфрид оставался самим собой. Он согревал Джоанну по ночам, устроившись в ногах ее постели, и составлял ей компанию, когда она чувствовала себя особенно одинокой. Немногочисленные соседи жили довольно далеко и были слишком заняты, чтобы ходить друг к другу в гости, а Хью в прошлом месяце отбыл за границу, предварительно убедившись, что сестра благополучно устроилась в новом доме.
За все те годы, что Джоанна управлялась практически одна, ей следовало бы привыкнуть к одиночеству, но общество Грэма избаловало ее. Помоги ей Боже, она тосковала по нему даже больше, чем раньше, несмотря на его двуличность и тот факт, что он женился и жил теперь в великолепном поместье. Воспоминания пьянили ее, как вино. Впервые за долгие годы она чувствовала себя не просто желанной, но страстно и искренне любимой.
