— Ваш организм отторгает Силу, — объяснял он. — Постарайтесь принять ее и направить от камня вот сюда, в точку в районе солнечного сплетения. Здесь находится резервуар, в котором накапливается Сила.
Но невзирая на все усилия, у нас ничего не получалось. Нельзя сказать, что в занятиях не было совсем никакого прогресса. Если поначалу я вообще не могла взять в толк, как это абстрактное жжение в руке можно куда-то направить, то к концу первой недели обучения мне с горем пополам удавалось довести Силу до указанной магистром точки, после чего жжение в груди становилось непереносимым, и я отрубалась. Магистр приводил меня в чувство — и все начиналось заново.
Около восьми вечера я, выжатая как лимон, добиралась до своей комнаты, где меня уже ждал накрытый стол. (В первые дни не хватало сил даже на ужин: едва добравшись до кровати, я забывалась глубоким сном без всяких сновидений. На третий день магистр догадался, что я пренебрегаю вечерней трапезой, и отправился со мной, чтобы лично проконтролировать процесс потребления калорий.)
После ужина заглядывала Вероника. Обычно ей приходилось пробираться тайком, потому что магистр строго-настрого запретил меня беспокоить. Принцесса залезала с ногами в кресло (или на кровать, если я к тому времени была уже не в состоянии сидеть) и, захлебываясь словами и эмоциями, принималась рассказывать о наболевшем.
Наболевшим чаще всего оказывался Женька. Поскольку я упустила шанс признаться Веронике в своих чувствах к нему, мне приходилось (утрамбовав упомянутые чувства глубоко в подсознание и для верности проехавшись по ним асфальтовым катком) выслушивать Никины сердечные излияния, утешать в горе («Он сказал, что сегодня занят! Это значит, что он меня не любит?!»), поддерживать в радости («Он перенес меня на руках через ручей!»), толковать значения взглядов и улыбок, давать советы. В такие моменты я как никогда радовалась, что занятия с магистром не оставляют мне ни времени, ни сил для полноценных страданий, приличествующих несчастно влюбленной девице.
Так прошло четыре недели. Я научилась вполне сносно направлять поток Силы и даже немного контролировать ее скорость (до этого скоростью потока управлял исключительно магистр). Но кардинальных изменений в процесс обучения это не внесло: все равно через непродолжительное время (от одной до пяти минут в зависимости от мощности потока) у меня вышибало предохранители. Наставник меня сдержанно хвалил, но я видела, что он тоже разочарован. Прорыва, которого он, вероятно, ожидал, не случилось.
Тот день выдался особенно тяжелым. Настолько тяжелым, что после очередного обморока я не смогла сразу подняться, и магистр велел отлежаться на кушетке прежде, чем отправляться к себе.
— Что-то мы с вами, Юлия, делаем неправильно, — произнес он задумчиво, разглядывая Луч Воздуха на просвет. — Как бы только узнать — что именно?
— Магистр, но ведь вы сами говорили в нашу первую встречу, что мое тело не предназначено для управления Силой! — взволнованно воскликнула я, приподнимаясь на локте. Разочарование в глазах учителя повергало меня, привыкшую к роли прилежной ученицы и отличницы учебы, в состояние стресса. — Может, мне нет смысла этим заниматься? Тем более, что я все равно не способна к элементальной магии, а для эмпатии Сила не нужна.
— Надо, Юлия, — непреклонно ответил магистр, мягко укладывая меня обратно. — Я понимаю, как тяжело вам приходится, но не могу дать даже одного дня для отдыха. Простите. У нас катастрофически мало времени.
— Вы что-то знаете?
— Увы, нет. Если бы мне было известно что-то конкретное, я бы уже давно принял меры. Но я, как и вы, вынужден действовать в условиях дефицита информации, полагаясь на общие соображения и предчувствия. И у меня есть предчувствие, что вам необходимо научиться аккумулировать Силу.
Магистр телепортировал меня в мою комнату, напомнил о необходимости поужинать и удалился. Я с усилием впихнула в себя овощной салат, вяло потыкала вилкой в бифштекс, наспех разделась и завалилась спать.
Сознание словно плавало в густом тягучем сиропе. Иногда оно выныривало на поверхность — и тогда я слышала шум за дверью. Кажется, приходила Вероника. Но у меня не было сил даже для того, чтобы отправить ее восвояси.
* * *
Мне снова снился кошмар. Все выглядело реальным до холодного пота, и то, что это очередной кошмар, я поняла, только когда внутренний голос тихо произнес: «Началось.» И, хотя ничего страшного пока не случилось, в этом коротком полувздохе-полувсхлипе мне послышались панические нотки.
На этот раз у меня было тело. Я его не чувствовала, но знала, что оно есть — лежит на больничной койке с никелированными поручнями по обеим сторонам, укрытое одеялом, опутанное паутиной проводов и трубок.
Рядом с кроватью стоял человек — молодой мужчина в зеленом костюме медбрата. Он смотрел на меня со страхом и растерянностью, словно на месте предполагаемого больного оказалось что-то неожиданное и пугающее.
— Ты… меня видишь?
Я хотела ответить: «Да!» или хотя бы моргнуть, но тело отказывалось мне подчиняться.
Парень достал из кармана халата тонкий фонарик и направил луч света мне в глаза. Против ожиданий, это не было нестерпимо ярко — словно смотришь на солнце через закопченное стеклышко. Парень удовлетворенно кивнул и спрятал фонарик обратно.
— Меня не проведешь! — нервно хихикнул он и погрозил мне пальцем.
Руки у него дрожали.
Меня охватил смертельный ужас, смертельный в прямом смысле слова: я поняла, зачем пришел сюда этот странный человек в костюме медбрата.
Ритмичное попискивание монитора кардиоритма участилось. Наверное, у меня бешено колотилось сердце, хотя я его не чувствовала.
Ищущий взгляд пробежался по палате и снова остановился на мне. Даже в тусклом больничном свете было видно, что на лбу у парня блестят капельки пота. После секундного раздумья он выдернул у меня из-под головы подушку.
Я попыталась закричать, но из горла не вырвалось даже сдавленного хрипа. Монитор кардиоритма зашелся в истошном визге.
— Заткнись! — нервно бросил убийца и со злостью рванул какие-то провода.
Аппарат послушно замолчал.
Парень повернул ко мне лицо, искаженное страхом и ненавистью.
— Ты труп, понял?! — истеричным шепотом крикнул он. — Труп. Я не убиваю тебя, ты уже давно мертв.
Он приблизил подушку к моему лицу, и свет померк.
Тело, опутанное проводами и трубками, умирало неподвижно. Сознание жило — и билось в конвульсиях. Никогда в жизни мне не доводилось испытывать такого всепоглощающего первобытного ужаса. Мне не нужен был воздух, но я умирала от удушья. Я понимала, что сплю и вижу сон, но это не помогало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
