Читаем без скачивания Бог-Император Дюны - Фрэнк Херберт

— Но влага, которую Ты мне дал…

— Она обезврежена и действие ее заторможено спайсом.

— Тогда почему же Ты рискнул выбраться сюда без тележки?

— Нельзя быть Свободным в Твердыне или на тележке.

Она кивнула.

Он увидел, как ее глаза опять горят огнем мятежа. Она не чувствовала себя виноватой или зависимой. Она больше не сможет избегать веры в его Золоту Тропу, но что это меняет? Его жестокость нельзя простить! Она может отвергнуть его, не допустить его в свою семью. Он не человек, совсем не то, что она. Теперь она знает, как его погубить! Окружить его водой, уничтожить его пустыню, сковать его в неподвижности внутри терзающих его рвов! Считает ли она, что отвернувшись, спрячет сейчас свои мысли?

«И что я могу поделать? — удивился он. — Она должна сейчас жить, в то время как я не имею права проявлять никакого насилия».

Теперь, когда он кое-что узнал о натуре Сионы, как легко было бы сдаться, слепо погрузившись в собственные мысли. Это было соблазнительно — искушение жить только внутри своих жизней-памятей, — но его ДЕТИ до сих пор продолжают требовать еще одного урока наличном примере, чтобы избежать последней угрозы для Золотой Тропы.

«Какое же болезненное решение!» — он испытал новое сочувствие к Бене Джессерит. Его затруднительное положение было сродни тому, что пережили они, когда столкнулись с фактом появления Муад Диба. «Конечная цель их Программы Выведения — мой отец и они не могли вместить его при этом».

«Еще раз вперед, в брешь, дорогие друзья», — подумал он и подавил кривую улыбку над своим собственным актерством.

Предоставляя поколению достаточно времени для развития, хищник способствует особым приспособленческим механизмам выживания в своей добыче, которые, замыкаясь, возвращаются к хищнику и способствуют изменениям в нем — ведущим к новым изменениям в его добыче — и так далее, и так далее, и так далее… Многие могущественные силы делают то же самое. Религию вы можете зачислить в такие силы.

Украденные дневники

Владыка повелел мне сообщить тебе, что твоя дочь жива.

Эту новость Найла сообщила Монео звенящим от счастья голосом в его рабочем кабинете, через стол глядя на его фигуру, сидящую посреди хаоса бумаг, заметок и средств связи.

Монео плотно сложил свои ладони и опустил взгляд на тень, удлиненную поздним солнцем, тянувшуюся по его столу и пересекавшую драгоценное пресс-папье в виде дерева.

Не взглянув на кряжистую фигуру Найлы, стоявшую перед ним в должном внимании, он спросил:

— Они оба вернулись в Твердыню?

— Да.

Монео невидящим взглядом поглядел в левое от себя окно, на кремнистую границу тьмы, нависающую над горизонтом Сарьера, на жадный ветер, склевывающий с верхушек дюн зернышки песка.

— А то дело, которое мы обсуждали раньше? — спросил он.

— Оно улажено.

— Очень хорошо, — махнул рукой, отпуская ее, но Найла осталась стоять перед ним. Удивленный Монео в первый раз поднял взгляд на ее лицо.

— Требуется, чтобы я лично присутствовала на этом… — она помялась, — …на этой свадьбе?

— Так распорядился Владыка Лито. Ты будешь там единственной, вооруженной лазерным пистолетом. Это честь.

Она продолжала стоять, как стояла, глаза неподвижно устремлены куда-то поверх головы Монео.

— Ну? — подсказывающе спросил он.

Огромная западающая челюсть Найлы конвульсивно задвигалась, зазвучали слова:

— Он Бог, а я смертная, — она повернулась на одном каблуке и вышла из покоев Монео.

Монео рассеянно подивился, что тревожит эту похожую на медведицу Рыбословшу, но мысли его влекло к Сионе, как стрелку компаса влечет к полюсу.

«Она выжила, как и я». Сиона обрела теперь такое же внутреннее чутье, говорящее о том, что Золотая Тропа остается непрерванной.

«Которое и есть у меня». Эта их общая сопричастность не будила в нем никаких особенных чувств, не заставляла ощущать себя ближе к дочери. Это — бремя, которое неизбежно согнет ее мятежную натуру. Ни один Атридес не сможет пойти против Золотой Тропы. Лито об этом позаботился!

Монео припомнил дни своего собственного бунтарства. Каждый день — спишь на новом месте, все время неотложная необходимость бегства. Паутина прошлого цеплялась и липла к его уму, как усердно он ни старался стряхнуть прочь докучные воспоминания.

«Сиона попалась в клетку. Как я попался в свою. Как бедный Лито попался в свою».

С перезвоном колокольчика включилось освещение в его комнате. Он поглядел на то, что еще оставалось доделать, готовясь к свадьбе Бога-Императора и Хви Нори. Так много работы! Вскоре он нажал кнопку вызова и попросил появившуюся Рыбословшу-послушницу принести ему стакан воды, а затем пригласить к нему Данкана Айдахо.

Она быстро вернулась с водой и поставила фужер на стол возле его левой руки. Он отметил ее длинные пальцы лютнистки, но не поглядел на лицо.

— Я послала за Айдахо, — сказала она.

Он кивнул и продолжил свою работу. Он слышал, как она ушла, и только после этого поднял голову, чтобы выпить воду.

«Некоторые живут с мимолетностью мотыльков, — подумал он. — Но мое бремя не знает конца».

Вода была безвкусной. Она загасила его ощущения, навела тупую сонливость на его тело. Он поглядел на закатные краски Сарьера, уже гаснущие во тьме, подумал, что ему следовало бы проникнуться красотой этого привычного пейзажа, но он лишь безучастно смотрел на переменчивую игру света.

«Это меня нисколько не трогает».

Когда наступила полная тьма, уровень освещения в его кабинете автоматически повысился, принося с собой ясность мысли.

Он почувствовал себя совершенно готовым для встречи с Айдахо. Этого Айдахо надо научить понимать необходимость — и научить быстро.

Дверь открылась, это опять была прислужница.

— Не желаете ли отужинать?

— Позже, — он поднял руку, когда она собралась удалиться. — Пожалуйста, оставьте дверь открытой.

Она нахмурилась.

— Можешь упражняться в своей музыке, — сказал он. — Я хочу послушать.

У нее было мягкое, круглое, почти детское лицо, лучившееся при улыбке. Она удалилась, не переставая улыбаться.

Вскоре он услышал во внешнем покое звуки лютни бива. Да, эта юная послушница действительно талантлива. Басовые струны — как дождь, барабанящий по крыше, и шепот средних струн оттеняет основной тон. Может быть, однажды она дорастет и до балисета. Он узнал эту песню: глубокий гул осеннего ветра, память о далекой планете, где никогда не знали пустыни. Печальная музыка, жалостливая музыка, и все же чудесная.

«Это крик пойманных в клетку, — подумал он. — Память о свободе». Эта мысль поразила его своей странностью Неужели так заведено навеки, неужели нет свободы без бунта ради нее?

Лютня умолкла. Послышались тихие голоса. В покои вошел Айдахо. Монео посмотрел на вошедшего. Причуда освещения превратила лицо Айдахо в гримасничающую маску с глубоко запавшими глазами. Он без приглашения уселся напротив Монео, и эти световые фокусы кончились. «Всего лишь еще одни Данка..» Он переоделся в простой черный мундир без знаков различия.

— Я все это время задаю себе один и тот же определенный вопрос, — сказал Айдахо. — Я рад, что ты меня вызвал. Я хотел бы задать этот вопрос тебе. Что было такое, Монео, чего НЕ УСВОИЛ мой предшественник?

Монео резко выпрямился, остолбенев от изумления. До чего же не данкановский вопрос! Не смухлевал ли все-таки Тлейлакс, не создал ли этот экземпляр как-нибудь по-особому, отличающимся от других.

— Что навело тебя на это вопрос? — спросил Монео.

— То, что я мыслил категориями Свободного?

— Ты не был Свободным.

— Ближе к этому, чем ты думаешь. Наиб тилгар сказал однажды, что я, вероятно, был рожден Свободным, но не знал этого, пока не прибыл на Дюну.

— И как работает твое мышление Свободного?

— Ты помнишь присказку: никогда не води компании с тем, вместе с кем ты не хотел бы умереть.

Монео положил руки на стол ладонями вниз. На лице Айдахо проступила волчья улыбка.

— Тогда, что же ты здесь делаешь? — спросил Монео.

— Я подозреваю, что ты, Монео, — хорошая компания. И задаюсь вопросом, с чего бы Лито выбирать тебя своим ближайшим компаньоном?

— Я прошел его испытание.

— Такое, что и твоя дочь?

«Итак, он услышал, что они вернулись», — это означало, что кто-то из Рыбословш докладывают ему обо всем происходящем… если только Бог-Император не вызывал этого Данкана… «Нет, до меня бы это дошло».

— Испытание всякий раз другое, — сказал Монео. — Мне пришлось блуждать в одиночестве по пещерному лабиринту, не имея при себе ничего, кроме мешка с провизией и склянки с эссенцией спайса.

— И что же ты выбрал?

— Что? О… если ты пройдешь испытание, то узнаешь.