— Хотел бы я тоже это видеть, — дерзко сказал он.
Она положила ладонь ему на запястье — очень легкую и крепкую маленькую ладонь, мозолистую и сухую от канифоли. Ладонь гимнаста.
— Томми, ты мне очень нравишься, — голос ее был тверд. — Больше, чем другие.
Если бы я вообще собиралась этим заниматься, то выбрала бы тебя. И другие выбрали бы тебя, потому что ты такой особенный, и ты летаешь, и они бы хотели, чтобы ты обратил на них внимание. Я тоже думаю, что ты особенный. Всегда думала. Но… некоторые девушки позволяют мальчикам такое, а потом не могут остановиться и скоро делают это со всеми, даже с теми, кто им на самом деле не нравится.
Ее голос дрогнул.
— Даже если бы это не было смертным грехом, а это грех, я все равно не хотела бы такой становиться.
Томми сверху вниз посмотрел на ее маленький красный рот с размазанной помадой. Взял ее за руку. Ее ладонь была такая же, как у него, заскорузлая от трения о перекладину. Как у него, как у Марио, как у Стеллы.
— Я бы тоже не хотел, чтобы ты такой становилась. Правда.
— Хочешь поцеловать меня на ночь? — прошептала Энн.
Он наклонился. Ее губы были мягкие и прохладные. Скопившееся напряжение снова отозвалось болью по всему телу — грудь, голова, гениталии, ягодицы.
— Спасибо, Том. Кино было чудесное.
Он тихонько засмеялся.
— А про что оно, кстати, было?
В трейлере Сантелли стояла тишина, только похрапывал Папаша Тони. Марио расстелил для него постель, а сам спал на спине, прикрыв лицо локтем. Томми разделся, растерянный почти до физической боли. Он считал, что знает, кто он есть. Что смог смириться с этим проклятием и благословением одновременно. И вот у него встал на Маленькую Энн. И возбуждение было тем сильнее, что Томми знал о невозможности его удовлетворить. Он понимал, что Маленькая Энн не такая. Почти наяву он вспомнил влажную шелковистость под пальцами, и внизу живота снова заныло. Он что, станет одним из этих ненормальных, кто не может коснуться ни мужчины, ни женщины без того, чтобы не возбудиться?
Марио медленно повернулся.
— Это ты, Том? Повеселился?
Томми порывисто упал на колени возле кровати и поцеловал его, чувствуя токи смятения и желания, бегущие вдоль позвоночника. Марио с зевком потрепал мальчика по плечу.
— Ничего, парень. Ложись спать.
Томми забрался в свою постель. Боль перестала быть физической: теперь он просто чувствовал себя несчастным. Марио по обыкновению протянул руку, и спустя мгновение Томми пожал ее.
— Boon’ notte, — пробормотал Марио и немедленно уснул.
— «Черт, — уже не впервые подумал Томми. — Как низко ты можешь пасть, Том-младший?»
В шее и во лбу поселилась тяжесть. Завтра наверняка будет болеть голова.
Некоторое время Томми уныло смотрел в темноту, пока, наконец, не забылся тяжелым гнетущим сном.
ГЛАВА 18
Был уже ранний август, когда как-то утром Томми увидел знакомый длинный оранжево-серый трейлер, занявший место рядом с трейлером Марго. Он был на аппарате с Баком — проверял расположение тросов ватерпасом и рулеткой — но при виде трейлера что-то екнуло внутри. Пришлось зажмуриться и переждать.
Анжело позвал снизу, и Томми спустился.
— Твои родители приехали, — сообщил мужчина. — Видел уже? Беги, я закончу.
Поздоровайся с отцом и матерью.
Томми сунул Анжело рулетку и помчался со всех ног. Электрик протягивал к трейлерам кабели, вид стоянки становился все больше обжитой. Женщины развешивали белье, дети катались на самокатах и кормили собак. Ворвавшись в оранжевый трейлер, Томми увидел посредине отца, забыл, что ему пятнадцать, и бросился к отцу, как маленький мальчик.
Отец взял его за плечи и немного отстранился. Том Зейн казался немного старше, в песочных волосах прибавилось седины, веко правого глаза блестело, а на месте брови тянулся толстый рубец. От боли и горечи у Томми сдавило горло.
— Ты уже здоров, папа?
— Конечно, — подрагивающим голосом выговорил отец. — А ты как, сынок? Сантелли хорошо с тобой обходились? Я уже боялся никогда тебя не увидеть.
Едва не давясь словами, Томми сказал:
— Глаз у тебя просто кошмар. Ты им видишь?
— Немного. Не так, чтобы нормально, но не сильно мешает. Остальное зажило хорошо. А ты? Мать говорит, ты тогда держался, как мужчина.
Томми сглотнул.
— У меня бы не получилось, если бы не Марио.
Отец сжал его плечо.
— Такое случается. Главное, что ты крепился. Пойду посмотрю, как Кардифф ухаживал за котами. Сам я еще не могу работать… Руке потребуется время. Но пускай начинают ко мне привыкать.
Отец повернулся к дверям.
— Мать побежала тебя искать. Я сказал ей держаться поблизости, но она все равно ушла, не могла дождаться. Должно быть, сейчас вернется.
Спустя минуту Томми оказался в объятиях матери.
— О, Томми, Томми… как ты похудел и как вырос! Выглядишь совсем взрослым… ты больше не мой маленький мальчик… Нет, больше нет.
Последняя нить оборвалась. Она истончалась и прежде, став почти невесомой, но в последние недели под градом потрясений и резких перемен Томми цеплялся за одну мысль: вернутся мама и папа, и я стану прежним, все станет прежним.
Теперь он знал, что поддался иллюзии. Больше ничего не будет прежним. Кое-что все-таки осталось: восхищение, преклонение, любовь. И боль — отчаянное сочувствие мужчине с ужасным белым шрамом через глаз, ноющая жалость к женщине, всхлипывающей, улыбающейся, крепко прижимающей его к себе. Но Томми чувствовал пропасть, пролегшую между поколениями. Его место было не здесь. Они перестали быть просто Мамой и Папой, людьми, целиком и полностью сосредоточенными на нем. Они
