не прекращался во всё время нашей каторжной жизни.
— Мы хотим, — заявляли наши противники, — улучшить материальное положение четырнадцатой камеры, как находящейся в худших условиях режима, и потому считаем правильным оставление всех средств в коммуне.
— Мы принципиально возражаем против улучшения нашего материального положения за счёт «богачей»: уравняйтесь с нами в средствах, войдите в коммуну.
Бесконечные доводы с обеих сторон не убеждали и не давали никаких результатов. Предлагался целый ряд различных комбинаций и вариантов, но мы твёрдо настаивали на принятии наших положений. Камера раскололась на два лагеря, и коммуна не налаживалась.
Вождями наших противников в вопросе организации коммуны были: Файнберг С. Р. и Хаим Пестун, называвший себя «интернационалистом». Оба были интеллигенты и считали, что они являются помехой организации коммуны, и «страдали» от того, что коммуна не создаётся.
Оба эти мягкотелые интеллигенты решили «пожертвовать» собой и однажды выступили с довольно напыщенным заявлением, приблизительного такого рода:
— Ввиду того, что разрешение такого важного политического вопроса, как создание камерной коммуны затянулось, и, по-видимому, мы, как противники выдвигаемых левой группой товарищей принципов построения коммуны, являемся помехой её организации, мы во имя интересов единства камеры решили из четырнадцатой камеры уйти.
Из заявления получилось, что Файнберг и Пестун приносят себя в жертву во имя интересов четырнадцатой камеры. Это комичное заявление было встречено дружным смехом камеры и вызвало недоумение их сторонников.
Оба «вождя» осуществили «угрозу» и перешли в другую камеру, провожаемые смехом, остротами камеры. Понятно, уход «вождей» не подвинул дела коммуны, двумя оппозиционерами стало меньше и только.
В дискуссиях о коммуне стояли в стороне пепеэсовцы, они с самого начала заявили, что они в коммуну входить не будут и будут жить по-прежнему, то есть в индивидуальном порядке.
Коммуна наша, между тем, значительно возросла. К нам примкнули эсеры Итунин, Мельников, Лагунов, примкнули два анархиста, два грузина-меньшевика и др.
Тохчогло и Лагунов получали регулярно денежную помощь, внесли свои деньги в коллективную кассу и перешли на наш полуголодный режим.
Наступил 1914 г. В печати начали появляться тревожные статьи, между Францией и Германией отношения с каждым днём осложнялись и пахло серьёзным конфликтом. О войне говорить вслух ещё не решались.
Революционное движение в России начало нарастать. Грозность этого движения накладывало отпечаток на всю деятельность правительства. Министерство внутренних дел усиливало свою работу по борьбе с нарастающим революционным движением, развёртывало и усиливало жандармские и полицейские силы, ликвидировало остатки легальных профессиональных союзов, загоняя эти остатки в подполье.
Однако массовое революционное движение разливалось рекой и отличалось от прежних движений чёткой организованностью и выдержанностью.
Всё это отодвинуло наши внутренние вопросы на задний план.
Будни каторги
Общественно-политические вопросы не занимали всей нашей жизни. Политические вопросы были праздником нашей мысли и источником закалки нашей идеологии, и именно эти моменты в условиях каторги являлись самой светлой частью нашей каторжной жизни; большую же часть нашего бесконечного времени съедали повседневные каторжные будни.
Будничные дни каторги монотонны, длинны и до одури однообразны. Тяжесть однообразия усугублялась ещё и тем, что камеры нашего разряда пользовались прогулкой только 30 минут в сутки, а двадцать три с половиной часа заключённые сидят в камерах: в маленьких, как четырнадцатая, по 35 человек, а в больших до восьмидесяти, и сидели по пять, по десять, по двенадцать лет. И каторжный режим с его убийственными буднями в течение двух-трёх лет убил бы в человеке всё, что в нём есть живого и человеческого, если бы человек своей волей, своим упорством или иным способом не разрушал этого режима.
Наши царские каторжные и крепостные режимы были весьма разнообразны только потому, что неукротимая революционная воля политических не допускала осуществления единого для всех каторжных тюрем режима.
Шлиссельбургская крепость отличалась тем, что там без излишнего шума нарушителей морили в сырых карцерах, в изоляторах, по закону пороли, лишали горячей пищи, а когда на почве этих «европеизированных» мер вспыхивали бунты заключённых, строптивых казнили, а часть высылали в другие централы.
Орловская каторга не была подвержена европеизации и справлялась с нарушителями режима по-своему, по-«расейски». Там нарушителя просто били, били рукоятками тяжёлых тюремных револьверов, били головой об стену, поднимали за руки и ноги и били об пол. Если после этих побоев человек сходил с ума, считалось, что нарушитель усмирён; если нарушитель был упорен, его били систематически, пока не забивали до смерти, если ему по случаю разгрузки тюрьмы не посчастливилось полуживым уйти в другой централ.
Николаевская тюрьма отличалась тем, что каторжан сажали в полутёмной комнате рядами друг против друга и давали им теребить старые морские канаты — это «щипать пеньку». При этом запрещалось разговаривать. Нарушителей тащили в карцер с цементным полом, снимали обувь и одежду, оставляли их там на сутки, а иногда на двое, смотря по «строптивости». Люди после таких мер становились калеками и их отправляли в другие тюрьмы. Там били меньше, чем в Орле.
Керченская каторга отличалась тем, что там не били, а по «закону» пороли розгами и пороли массами, строптивых держали в изоляторах.
Режим был нарушен и в Александровском централе, но здесь он нарушался не в кровавых схватках революционеров с тюремщиками, а путём взаимных уступок.
Начальник централа, умный и хитрый, не желавший нарушать своего покоя обострённой борьбой с политическими, установил свои отношения с политическими на базе взаимных уступок.
В каждой каторжной тюрьме различными способами политическая каторга нарушала или, вернее, разрушала единообразие каторжного режима. Поэтому характер жизни политической каторги не носил на себе печати «мёртвого дома»: это были очаги упорной кровавой политической борьбы уже в условиях плена. Александровский централ был исключением.
Будни Александровского централа протекали так: чуть брезжит утро, открывается железная дверь камеры, дежурный надзиратель командует:
— Встать на поверку!
Гремя кандалами, сползаем с нар и выстраиваемся по два ряда возле нар. Надзиратель старший или помощник молча пересчитывает и молча же уходит. Начинается день каторги. Выносятся параши, выметаются камеры, проветриваются от прокисшего за ночь воздуха. Приносят кипяток, пьют чай, у кого остался со вчерашнего дня кусок хлеба, пьёт с хлебом, а у кого нет — пьёт чай впустую. Иногда выдают хлеб рано и его приносят вместе с кипятком, тогда все пьют с хлебом, а кое-кто даже с сахаром.
Разные категории каторжан по-разному проводят каторжный день.
Испытуемые — это каторжане первого разряда, отбывающие кандальные сроки. Их берут на работы редко, когда не хватает рук и то на особо тяжёлые работы. Поэтому эта категория каторжан всегда находится в камерах под замкам.
Исправляющиеся — это каторжане второго разряда, окончившие испытуемые сроки и
