Шеат с легкостью ориентировался в этом разноцветном людском море. Потолкавшись в толпе, он знал, сколько вокруг околоточных надзирателей. Мог с уверенностью сказать, что вон тот простовато одетый мужчина явился сюда не за покупками, это шпик или соглядатай, несущий свою службу. Что двое улыбчивых парней поодаль перешептываются отнюдь не о румяных молодухах, а о том, как половчее стянуть кошель у пузатого горожанина. И в то время как субтильного вида типчик придирчиво щупает штуку ситца, отвлекая продавца, его товарка проворно наматывает на локоть расписной платок с прилавка. Но все это Шеат фиксировал попутно, краем глаза, объектом его пристального изучения являлись товары промышленного изготовления: разнокалиберные чугунки,
черпаки, кастрюли, чайники, ведра, обернутые промасленной бумагой лопаты, косы и пилы, плуги, обмазанные салом, и, как верх, прогресса, керосиновые лампы со стеклянными колбами. Здесь знали выплавку стали, умели дуть стекло, пользовались огнестрельным оружием, печатали книги. Неплохо, но бесконечно мало для достижения его, Шеата, цели. Требуемый уровень технологии, при самых оптимистичных прогнозах, будет достигнут лет через сто — сто пятьдесят. Шеат гляделся в блестящие бокастые самовары и внутренне мирился с мыслью, что проведет на этой планете остаток жизни. Как он будет выглядеть через полтора века? Вмешательство рассудка на сей раз было ободряющим, даже с некоторыми нотками эйфории. То, ради чего Шеат появился на свет, к чему так долго и так тяжело готовился, становилось не просто гипотетически достижимым, а вполне осязаемым. К тому же, со своими способностями, с необоримым превосходством над местными жителями, Шеат проживет здесь так, как только захочет, как только ему вздумается. Не этого ли жаждет каждый человек? 'Да! Пожалуй, я — счастливчик!', — заключил Шеат и переступил в грязи босыми ногами. Первое, что предстояло сделать — это разжиться деньгами. Объектом охоты Шеат избрал одного из румяных карманников, к тому времени уже удачно завладевшего чужим кошелем. Тот вряд ли станет поднимать шум в случае чего.
Парень терся в самой гуще народа, у циркового балагана. Шеат решил действовать примитивно просто. Протолкался к своей жертве, и, развернувшись лицом к лицу, молниеносно, без размаха ткнул карманнику в низ груди. Тот разом выдохнул весь воздух, выпучил глаза и попытался завалиться на бок, но остался стоять, подпираемый со всех сторон людскими телами. Шеат деловито обшарил неудачливого воришку, изъял туго набитый кожаный мешочек, упрятанный за пазуху, и растворился в толпе прежде, чем кто-либо что-либо понял. На все про все у него ушло несколько секунд. Некоторое время Шеат изучал разнокалиберные кругляши с оттиском странной двуглавой птицы. Потолкавшись меж рядов, примечая, кто какими монетами расплачивается, он составил представление о номинале каждой денежки. А заодно и о примерной стоимости вещей. Со всем тщанием Шеат рассматривал сезонную одежку, чтобы по незнанию не напялить женскую либо слишком дорогую вещь, не нарушить общепринятых традиций. Покупки Шеат решил совершать не раскрывая рта: понимал он уже почти все, но разговаривать еще не решался. Сначала Шеат решил справить обувку. Что-нибудь попроще, ибо нищенствующий побирушка, приобретающий хромовые сапоги, сразу же обратит на себя излишнее внимание. С поклоном, на сложенной лодочкой ладони протянул Шеат монетку, явно для покупки недостаточную. Лапотник скривился, но махнул рукой, бери, мол, дядя.
Что с тебя взять, с калеки горемычного? Безошибочно подобрал пару по ноге, выдал подвязки да портянки из грубой холстины. Штаны и рубаху Шеат присмотрел попросторнее, чтобы не сковывали движений. Шапку взял заячью с ушами — скрыть свой колючий ежик. Тесный зипун с рукавами, доходящими до локтя, Шеат украдкой пристроил под чью-то телегу. Сам обзавелся вполне приличным армячишкой из овечьей шерсти. Шеат расправил плечи, приосанился, теперь он походил на доброго горожанина, не богатого, но и не бедствующего. Что-то неуловимо переменилось в его взгляде и поступи, вряд ли кто-нибудь признает в нем давешнего бродяжку.
Теперь пришел и черед блестящих салом сапог: ни дать ни взять, посадский человек явился на ярмарку за обновкой. Ну и что с того, что общается он с продавцами жестами, морщась и указывая на горло? Осип дядя, хватил холодного кваса. С кем не бывает?..
…Карета лежала на боку. Точнее то, что от кареты осталось: размолотые в щепу доски, остов, чудовищной силой вывернутый винтом. На придорожной березе, принявшей на себя удар, словно зубы свирепого зверя, отпечатались глубокие рваные борозды. Навзничь, с оборванной вожжой, мертвым узлом въевшейся в руку, лежал кучер. Внешне он выглядел как человек, прилегший отдохнуть, но Шеат знал, что очнуться ему уже не суждено. Подле, не двигаясь с места, стояла лошадь, понуро склонив голову к земле, будто чувствовала свою вину. Второй пристяжной видно нигде не было, та, видно, обезумев, умчала дальше. Под искореженными обломками Шеат отыскал и пассажира, в нем еще теплилась искорка жизни. Молодой офицер в залитом кровью мундире, с пробитой головой, и острым обломком, торчащим из груди, подарил скауту последний взгляд пронзительно синих глаз и отдал богу душу. Сложно сказать, что послужило причиной трагедии. Возможно, чего-то напугались лошади, возможно, не справился с упряжкой возница, решивший лихо промчаться под горку. Шеат размышлял недолго. Если говорить отвлеченно, долгие размышления — вообще не удел скаутов. А тут такой удобный случай, судьба, можно сказать. Шеат прикрыл рукой остекленевшие синие глаза и закинул труп офицера себе на плечо. Нужно было где-то спрятать тело, пока на дороге не появились люди. Шеат не придумал ничего лучше, чем просто отнести труп далеко в лес. Там переоделся в вещи погибшего, повесил на шею чужой нательный крест. Чуткое обоняние подсказывало, что поблизости проходила звериная тропа. Не пройдет и недели, как тело растащат хищники, не оставив и следа. Шеат продолжит эту трагически оборвавшуюся жизнь. Продолжит ее достойно, так, чтобы не стыдно было перед погибшим офицером. Шеат замер на секунду и приложил ребро правой ладони к сердцу:
— Честь и память! Это не пустая фраза для скаута. И произнес он ее по-русски.
* * *
— Невероятно!.. — выдохнул Ливнев. Как и Вортош, он глядел на Ревина с восторженным недоверием. — Вы хотите сказать, что вы… с другой планеты? Пришелец?..
— Именно, — кивнул Ревин. За окном уже во всю светило солнце, но тяжелые шторы никто открывать не спешил. Так и сидели при свете керосинового фитиля.
— Но вы… человек… Насколько я могу судить… Гм, простите…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
