расставания.
Вернувшись в дом, я тяжело потащился в свою спальню. Гарри с фонарем в руках поджидал меня на площадке над лестницей, и я пожелал ему спокойной ночи.
— Пойдешь к Дойлам на воскресное чаепитие? — поинтересовался он.
Положив ладонь на ручку двери, я обернулся. И все-таки он подрос за время поездки. Хотя, с другой стороны, я скорее сравнивал его нынешнего с тем мальчиком, который год назад появился в моем доме. Память — штука обманчивая.
— Вообще собираюсь.
— Возьмешь меня с собой?
— Уверен, что ма с Элси будут в восторге. Только я на твоем месте не стал бы слишком распространяться о хирургии. Об опухолях и прочем.
Гарри усмехнулся и сразу посерьезнел.
— Ты не смог бы удержать меня от поездки в Эдинбург.
Я нахмурился, не совсем понимая, что он пытается сказать.
— С чего бы мне вдруг чинить тебе препятствия?
— Ну, ты и не чинил, — ответил Гарри. — Да если бы и захотел… Я все равно съездил бы. — Он виновато улыбнулся. — Просто подумал о Колине.
На этот раз до меня дошел его намек. Гарри хотел снять с моих плеч часть вины, что я пытался на себя взвалить.
— Тетя Мэри говорит то же самое. И все же, стоило мне построить разговор с Колином иначе… Не могу об этом не думать.
— Понимаю, но… — Он сглотнул комок в горле. — Хочу, чтобы ты знал: ты сделал мне много добра. Забрал у тети Мэри, привел в госпиталь в первый же день… А я вел себя как неблагодарная свинья, дулся, но ты был ко мне по-прежнему добр. Добрее, чем я заслуживал.
У меня в груди что-то всколыхнулось, и я пробормотал:
— Хорошо, что ты у меня есть, Гарри.
Открыв дверь спальни, я с удивлением осознал, что внутри непривычно тепло. От очага в углу исходили теплые волны. Значит, Гарри разжег камин не только у себя, но и в моей комнате.
Обернувшись, я поблагодарил юношу:
— Спасибо тебе.
— Спокойной ночи, — кивнул он.
Из Гарри получится хороший доктор. Внимательный, заботливый. Надо ему об этом сказать.
Наши двери закрылись одновременно.
Догорающие угли бросали золотистые отсветы по углам комнаты; я выглянул в окно. Посмотрел в один конец длинной улицы, в другой. Дюжина перекрестков, газовые фонари, возвышающиеся через равные интервалы… Один из кусочков большой лондонской паутины. По брусчатке прогрохотал громоздкий экипаж и завернул за угол. Длинная череда домов через дорогу: часть освещена, в других свет уже потушили. За одним из занавешенных окон двигалась серая женская тень с зажженной лампой в руке. Перешла из комнаты в комнату.
В эту минуту я ощутил, насколько крепка моя связь с каждым жителем огромного города. С каждым обитателем Лондона и всей Англии, всего мира, с теми, кто страдал и боролся, терял и учился на своих ошибках. Жизнь — штука простая и сложная: мы горюем по умершим и выметаем золу из каминов, заключаем сделки и ставим на плиту чайник, прощаем серьезные промахи и благодарим людей за добрые поступки.
За стеной чихнул Гарри. Будь здоров, дружище. Он чихнул снова, а затем я услышал шорох ножа, разрезающего книжные страницы. Наверное, мальчик зачитается далеко за полночь.
Подумав о книжках, я вдруг вспомнил о записке, что передал мне Маккейб, и напрягся. Прочту завтра…
Раздевшись, накинул ночную рубаху и забрался в постель. Простыни были ледяными, хотя комнату камин прогрел. Закрыв глаза, я уже через пару минут приподнялся в кровати.
Не смогу уснуть, пока не увижу, что же написал Маккейб.
Босиком сбежал по лестнице в полной темноте и вытащил послание из кармана пальто. Зажег в комнате лампу и открыл письмо, содержащее лишь две строки:
Ты меня не обманул. Я — твой должник. Дед рассказал мне, что случилось с твоей матерью.
Записка задрожала в моей руке, и я прочитал расплывающиеся перед глазами слова еще раз, а затем еще. Меня пробрала дрожь, словно пришлось окунуться в Темзу посреди зимы.
Господи ты боже мой… Я дышал мелко и часто, хватая ртом воздух. Неужели спустя столько лет…
Наконец первый шок прошел, и я начал думать. Почему бы Маккейбу и не располагать сведениями о моей матери? В шестидесятых дед его был богатым и влиятельным человеком в Уайтчепеле и наверняка передал внуку немало секретов. Однако что же такого совершила моя мать, коли старик Маккейб знал о ее судьбе? Кем она была?
На меня накатила волна гнева: зачем Маккейб хранил от меня эту тайну черт знает сколько времени? Не понимал, как много для меня значит знание об участи мамы?
Гнев быстро сменился неуверенностью. А хочу ли я знать? Если мать до сих пор жива — безусловно. А если она умерла ужасной смертью? Я тяжело сглотнул и уставился в потолок. Похоже, тоненькая трещинка за последнее время расползлась вширь.
Положив письмо на подоконник, я задул лампу и остался стоять у окна. Почти везде свет уже потушили. Мое окно тоже кому-то сейчас кажется лишь темным прямоугольником. Кому-то, кто тоже встревожен и смотрит на ночную улицу, понимая, что сегодня ночью ему не уснуть.
Что бы Маккейб ни поведал о моей матери, его рассказ принесет мне лишь новую боль.
Я забрался в кровать и опустил голову на скрещенные руки, чувствуя, как в груди вновь рождается тяжесть. Лорд Бейнс-Хилл считал, что сожаление — худшее из чувств, однако мысли о маме таили в себе нечто большее: горе и отчаяние, которые однажды меня едва не сломили.
Мне вспомнилось, как ма Дойл говорила, что каждое новое горе лишь укрепляло душу ее матери.
Я знал, что она сказала бы сейчас.
Подняв голову, сделал глубокий вдох, затем еще один.
Что за невыносимая тяжесть… Кусочки себя, которые мне предстоит собрать.
Они никогда не растворялись в суете повседневной жизни. Отчаяние, охватившее меня после потери мамы, горе, испытанное после смерти Пэта и Колина, сожаление при мысли о том, что чего-то не знал, стыд за собственные ошибки, боль за страдания, причиненные любимым людям… Все это были острые осколки. Тронешь — порежешься. Каждый из них застрял в моем сердце. Если собрать их воедино, они послужат маяком, который не даст мне сесть на риф и позволит остаться на плаву во время следующего шторма.
Ведь эти кусочки и есть я.
Я положил ладонь на сердце, словно осколки души были осязаемой субстанцией, которую можно удержать на месте.
Не дай мне их потерять… Я молился отчаянно, как никогда в жизни. Осколки — мой честно заработанный жизненный опыт.
