Читаем без скачивания Смягчающие обстоятельства - Данил Корецкий

На другой день он пошел в поликлинику, усатый врач поздравил его с «боевым крещением» и посоветовал не унывать.

— Ничего страшного, вроде насморка. Через неделю будешь здоров!

Только в следующий раз не затягивай, бывают варианты похуже!

Как большинство медиков этой специальности, он был циником.

Неделю Элефантов сидел в унизительных очередях, получал болезненные уколы, сдавал анализы, белый кафель процедурной напоминал мертвецкую — наверное, потому, что внутри у него было холодно и мертво.

Когда усатый весельчак поздравил его вторично, на этот раз с окончанием процедур и «возвращением в большую жизнь», он не испытал ни радости, ни облегчения. Мир рухнул, все летело в тартарары, ничего хорошего и чистого больше не существовало.

Прекрасная Дама умерла, придя к Нежинской, он попросил вернуть адресованные покойной письма и стихи. Объясняться Элефантов не собирался, но, когда Мария удивленно-озабоченно начала расспрашивать, что случилось, он не удержался. Она разыграла изумление, попыталась убедить, что произошло недоразумение, какая-то нелепая ошибка, игра была безупречной, но с обычными неувязками концов и фальшивыми нотками. Элефантов сорвался и высказал все, что накопилось на душе. Ему сделалось страшно от тех слов, которые он бросал в красивое лицо Марии, но еще страшнее было оттого, что он говорил чистую правду. Мария разыгрывала ярость, а скорее всего ярость была подлинной, потому что вина, свежо ощущаемая во время напугавшего ее внезапного визита Элефантова месяц назад, успела бесследно выветриться, начисто забыться, и она, пожалуй, действительно чувствовала себя безгрешной.

Последовала безобразная сцена, в которой перегоревший Элефантов участвовал как зритель. Оглушенный разум плохо воспринимал происходящее, он только отметил: даже искаженное злостью лицо Марии оставалось красивым — еще одна несправедливость в длинной цепи связанных с ней несправедливостей, унижений и обид, испытанных им в последнее время.

Ему хотелось, чтобы все кончилось как можно быстрей, и наконец он дождался. Мария сунула ему пакет с письмами и какой-то сверток, сказав напоследок почти спокойно:

— Так меня еще никто не оскорблял. И я никого… Ты испортил мне настроение. И это все, что ты мог. Ведь набольшее тебя не хватит?

В голосе слышалась издевка, но уже потом Элефантов понял, она хотела узнать, не собирается ли он рассказать кому-нибудь о случившемся и приклеить ей позорящий ярлык, как полагалось по правилам известных ей игр.

Он отрицательно покачал головой.

— Прощай.

Мария распахнула дверь.

— Я и тогда, три года назад, жалела, что была близка с тобой" и сейчас жалею.

— Наверное, потому, что я хуже всех этих твоих…

Дверь захлопнулась прежде, чем Элефантов закончил фразу.

Механически он спустился на несколько пролетов, вдруг понял, что держит в руках мешающий газетный сверток, заглянув, обнаружил бельевой гарнитур — единственный подарок, сделанный им Марии, и бросил яркий комок душистого шелка в черную лязгающую пасть мусоропровода.

На строительной площадке Элефантов сжег письма, глядя воспаленными глазами, как корежатся стихи, превращаются в пепел ласковые, нежные слова. На душе было пусто, затхло и страшно, словно в разграбленном и оскверненном склепе.

Мир поблек, краски выцвели, силы иссякли.

Вдруг судьба обожгла, как крапивою, И, не веря, трясу головой, Что кобылка, до боли любимая, Оказалась распутной и злой…

Маленький Сергей стоял рядом с дедушкой Мимо, жалея умирающего жеребца. И немного — себя!

"Хватит, Серый! Все ясно, точки над "и" расставлены, надо брать себя в руки. Черт с ней, жизнь продолжается!"

Но по-прежнему солнце сияет, Зеленеет трава на лугах, И другие кобылки играют На высоких и стройных ногах!

Он пытался взбодрить себя, но это не удавалось. Перебираясь через рельсы башенного крана, посмотрел вверх. Кабина находилась напротив окна Марии. Интересно, что она сейчас делает? Он испытал болезненное желание заглянуть в квартиру Нежинской и тут же понял, что произошло самое худшее: даже после всего случившегося Мария не перестала для него существовать!

В правильных и поучительных книгах, прочитанных Элефантовым, на последних страницах обязательно торжествовала справедливость: добродетель побеждала, а порок примерно наказывался — ударом шпаги, приговором суда или, по крайней мере, всеобщим презрением. Закрывая книгу, он был уверен, что разоблаченному злодею нет места в жизни и, даже избегнув физической гибели, тот неизбежно обречен на моральную смерть.

Но, в отличие от художественного вымысла, реальная действительность не обрывается на сцене развязки, а течет дальше, буднично пробегая тот момент, на котором любой писатель обязательно поставил бы точку. И оказывается, что закоренелый преступник не сгинул навечно в ледяных просторах севера, а, отбыв свой срок, возвратился в привычные места, приоделся, набриолинил остатки волос, вставил вместо выпавших золотые и фарфоровые зубы, прикатил к морю и посиживает на веранде курортного ресторана, кушая цыплят-табака и посасывая коньяк-под ломтики ананаса. И, представьте, не отличается от веселящихся вокруг курортников, потому что клеймить лбы и рвать ноздри каторжникам перестали больше ста лет назад.

А что же говорить о каком-нибудь мелком негодяе! Вчера он, красный и потный, ежился под взглядами товарищей, выслушивал гневные слова, боялся протянуть руку сослуживцу, а сегодня оклемался, ходит с улыбочкой, будто ничего и не было!

Перипетии отношений Элефантова с Нежинской не стали достоянием общественности, страсти кипели и отношения выяснялись в глубинном слое жизни, недоступном посторонним взглядам. Верхний, видимый слой казался гладким и незамутненным.

Впрочем, окружающие отметили замкнутость и угрюмость Элефантова, но отнесли это на счет неудач в научной работе. В Нежинской никаких изменений не произошло. Она не проваливалась сквозь землю, не ссутулилась, не утратила царственной походки и гордой посадки головы. Такая же общительная, веселая и обаятельная, как обычно. На людях она вежливо здоровалась с Элефантовым, хотя без свидетелей обходилась с ним, как с пустым местом, явно давая понять, что он — жалкое ничтожество, с которым порядочная женщина и знаться не желает.

И если бы Элефантов испытывал такие же чувства, их судьбы могли разойтись навсегда, как пересекшиеся в океане курсы двух приписанных к разным портам судов. Но с ним творилось нечто совершенно непонятное; он презирал Нежинскую и вместе с тем продолжал любить Прекрасную Даму. Его по-прежнему волновал ее смех, голос, быстрые, чуть угловатые движения, тонкая девчоночья фигура. И напрасно он убеждал себя, что Прекрасной Дамы нет и никогда не было, существует только оболочка, алчный порочный оборотень, принявший ее облик — двойственное чувство разрывало его пополам.

Мучило одиночество и ощущение брошенности, оттого, наверное, и забрел в холостяцкую квартиру Никифорова, где раньше часто проводил вечера и куда в последнее время избегал заходить. Здесь ничего не изменилось: рабочий беспорядок на столе, улыбающийся хозяин в неизменном растянутом трико и клетчатой рубашке с вечно оторванной пуговицей.

Как всегда, Элефантов отказался от супа из концентратов и яичницы на маргарине, пока хозяин варил кофе, полистал бумаги на столе и удивился, тоже как всегда, целеустремленности, с которой непрактичный, не приспособленный к житейской жизни Никифоров двигался вперед в профессиональной сфере.

— Доктором скоро станешь?

— Сейчас с этим тяжело, — отмахнулся Никифоров. — Не хочется тратить время на оформительскую волокиту и бег через бюрократические барьеры.

Потом видно будет. У меня сейчас вырисовывается неожиданный поворот, вот послушай.

Кофе неожиданно оказался хорошим, и Элефантов даже расслабился на продавленном диване, чего с ним не случалось уже давно.

Все было как раньше, когда они с Никифоровым говорили вечера напролет на любые темы, в основном острые, волнующие, и хотя не всегда полностью сходились во мнениях, но хорошо понимали друг друга.

— А у тебя, я слышал, не заладилось? И вроде руки опустил?

Элефантову не хотелось обсуждать эту тему.

— Расскажи лучше, как разгромил Кабаргина?

— Земля слухом полнится! Все подходят, спрашивают… Велика доблесть: сказать кретину, что он кретин!

— Многие не решаются. Орехова помнишь? Предрекал, что ты сломаешь голову.

— Орехов? Предприимчивый молодой человек, который хотел купить у нас якобы списанные осциллографы? Хм… Вполне вероятно! Те, у кого рыльце в пуху, никогда не выступают против начальства. А также лентяи, бездари, карьеристы. Им необходимо быть удобными: ведь безропотность и покорность — единственное достоинство. И мне нашептывали: напрасно ты так, как бы хуже не вышло!