Помедлив, и мама, и Кади вышли. Гостиничный номер оказался выстужен кондиционером, как мясной шкафчик. Мать бросилась к термостату и подняла температуру до двадцати шести.
– Потом уменьшим, когда станет теплее.
Кади, у которой все еще болела голова, сидела на аккуратно застеленной кровати, пока мать суетилась по комнате, включая телевизор на любимый канал Кади и просматривая меню обслуживания номеров, чтобы заказать еду. Вместо привычных гостиничных пейзажных картин или абстракций в их номере красовался макет классной доски со сложными математическими расчетами. Это напомнило ей о расчетах в тетради Эрика.
Кади была почти обескуражена мыслью, что координаты дадут хоть какое-то значимое представление о психике Эрика. В более вероятном сценарии, казалось, его заметки станут еще одной погоней за призраками. Но последняя оставшаяся крошка хлеба манила ее намного сильнее, потому что последняя координата была единственной в списке без галочки рядом. Если она была права и галочки означали, что обмен был завершен, она надеялась, что оставленное Эриком в последнем месте там и находится. Но если она хотела пойти и найти точку, ей нужно было преодолеть более серьезную проблему: маму.
– Ты уже решила, что хочешь?
– Эмн, да, – протянула Кади, впервые глядя на меню.
Одно было точно – мама не успокоится, пока не покормит ее.
– Можно мне салат и жареную картошку?
Пока мать делала заказ, Кади проверила мобильный. Она ожидала получить несколько смущенных или сердитых сообщений от Никоса, но их не было – еще хуже.
Она чувствовала себя ужасно. Какое это, должно быть, унижение, когда ее отец ошибочно обвинил его в незащищенном сексе с ней. Кади отправила Никосу электронное письмо, извиняясь за то, что втянула его в свою ложь. Она не объяснила, что на самом деле привело ее в больницу, только то, что она «попала в затруднительное положение» и «должна была им что-то сказать», но она никогда не хотела обидеть его или смутить. Письмо было коротким и совершенно неадекватным, но она надеялась, что как лейкопластырь оно удержит их отношения, пока им не представится возможность пообщаться лично, и пока она не успела придумать лучшую ложь.
Мама положила трубку городского телефона.
– Сказали, минут тридцать. Значит – сорок пять. Дотерпишь? Может, в мини-бар заглянем?
– Все в порядке. – Кади поковыряла оставшийся после капельницы клей на руке. – Пожалуй, приму душ.
– Может, лучше ванну? У тебя по-прежнему может быть легкое головокружение от того, что вызвало недомогание утром, и от пара будет только хуже. Мне бы не хотелось, чтобы ты получила второе сотрясение за двенадцать часов.
Иногда мамы бывают совершенно правы.
Кади забралась в ванну и безвольно лежала, наблюдая, как медленно вода поднимается, поглощая сначала пальцы, потом колени, а потом полностью окутывает. Вспомнились слова матери «то, что вызвало недомогание». Она была больна. И она была Арчер. В ее роду не встречалось сверхспособностей. Это было просто саморазрушение. Но саморазрушение – не совсем правильное определение; оно оставляет слишком много сопутствующего ущерба. Она выключила воду ногой и осмотрелась: вокруг стерильная белая плитка гостиничной ванной. Маленький фен висел на стене в кобуре, как заряженный пистолет. Она соскользнула под воду с головой и прислушалась к биению своего сердца.
Она подумала об Уите в океане и представила, каково это – утонуть. Ее интересовало, это больнее, чем потерять собственно ребенка? Или сгореть заживо. Или быть преданным. Или любой из ужасов, обрушившихся на окружающих, пока она стояла и смотрела. И все же ее легкие вздрогнули. Ее тело хотело дышать, бороться, жить. Она поднялась на воздух.
Ей не хватало смелости.
Кади вымылась, осторожно вспенила шампунь и сполоснула больную голову. Когда она в следующий раз погрузилась под воду полностью, то сквозь шум услышала бормотание, как будто ее кто-то звал. Голова оказалась над поверхностью.
– Мам, входи, – произнесла Кади, смахивая воду с ресниц.
Мать была уже в ванной, ее глаза расширились от тревоги:
– Все хорошо?
– Да, я в порядке.
Кади тут же пожалела, что нырнула, сообразив, как это могло выглядеть со стороны.
– Я звала, но ты не отвечала.
– Я не слышала, все хорошо.
Мама кивнула, неуверенно улыбаясь.
– Еду уже принесли.
– Хорошо, сейчас выхожу.
– Позволь, я тебе помогу. Боюсь, ты можешь поскользнуться. – Мама помогла Кади развернуть чистое полотенце.
Кади подчинилась, придерживаясь за руку мамы, когда выходила, и позволила ей завернуть себя в огромную банную простыню. Мама промокнула ее плечи.
– Это напоминает то время, когда ты была маленькой. Ты любила ванну.
– Правда?
Мама кивнула.
– Эрик был егозой. Не оставлял в покое вентили крана. Я так боялась, что он ошпарится, что практически всегда держала его руки, когда купала. Но ты тихонько играла и пела себе песенки. Я едва могла тебя вытащить из ванны, уже всю в гусиной коже. Ты была таким милым ребенком.
– Мам, – Кади опустила голову, не в силах смотреть матери в глаза. – Прости меня. Я знаю, как страшно было получить еще один экстренный звонок из Гарварда, это было последнее, чего я хотела.
– Ш-ш-ш, – зашептала мать, убирая волосы Кади с глаз, как делала в детстве. – Посмотри на меня. – Ее голубые глаза были такими же, как у Кади. – С тобой все в порядке, и это главное. Я буду ездить сюда каждый день за хорошими новостями.
Кади потрясла головой:
– Я облажалась.
– Я тебя умоляю, облажалась с мальчиком? Поверь мне, в этих проблемах я разбираюсь, – мама засмеялась. – Так что там за история с Никосом? Он красивый. Вы встречаетесь?
– Нет, но он мне нравится. – Кади отжала волосы.
– Хм, звучит холоднее, чем эта вот вода. Я, может, и старая, но не глупая.
– Я не уверена. Он умный, забавный. Ему был дорог Эрик, но это не отпугнуло его от ухаживаний за мной. Но… мне больше нравится другой.
– О, малышка! – Мама снова растерла ей плечи. – Тогда забудь о Никосе. Кто тот, другой?
– Он ушел.
– Никто не ушел. – Мама помогла Кади надеть один из гостиничных халатов. – Твой отец встречался с ужасной женщиной, когда я впервые с ним познакомилась. Я не позволяла ему изменять со мной, но поверь, я сделала все, чтобы показать ему, чего он лишается. Я должна была спасти его от самого себя.
– А что теперь? – тихо спросила Кади. – Папа снял квартиру?
Мать отмахнулась:
– Теперь все не так просто. Я больше не хочу, чтобы он жил со мной. Не знаю, как он продержался так долго. – Она устало улыбнулась: – Давай поедим. Довольно драмы на выходные, а это я только приехала.
Кади принялась за картошку, а мама – листать варианты фильмов по ТВ, выбирая понравившийся Кади. Мама еще никогда не была с ней так заботлива и нежна, но как бы Кади этого ни желала, она не могла наслаждаться моментом, зная, какая болезненная причина его породила. Как бы ей ни хотелось, чтобы мама была рядом, она чувствовала, что пользуется ее душевной раной. Пребывание в Гарварде напомнило матери о потере Эрика, и на первый план вышла любящая, сосредоточенная и внимательная сторона ее личности. Это было для него. Не для нее.
– Что? – спросила мама. – Ты так смотришь.
– Ты выглядишь по-другому с рыжими волосами.
– По-другому хорошо?
– Очень хорошо. Но ты так долго была блондинкой, что мне надо привыкнуть. Почему ты вдруг перекрасилась?
– Я знала, что скоро родительские выходные, и хочу, чтобы все понимали, кто мой ребенок, – улыбнулась она. – Знаешь, какие мероприятия планируются?
Кади отрицательно помотала головой, все еще не в силах говорить от нахлынувших на нее эмоций.
– Может, тут сказано? – Мать потянулась за номером «Кримсон», гарвардской газеты.
Газета попадалась по всему отелю, стояла у каждой двери вместе с «Ю-эс-эй тудей» и «Нью-Йорк таймс». Мать заглянула в нижнюю часть первой страницы и порылась в сумочке в поисках очков для чтения. Надев их, она снова посмотрела на газету.
