Читаем без скачивания Карл Смелый - Вальтер Скотт

Сделав это на скорую руку, молодой человек в несколько минут кончил остальной свой туалет и, подойдя к отцу, стал перед ним на колени, прося его благословения и спрашивая, не будет ли еще каких-нибудь особенных приказаний.

Граф Оксфорд едва внятным голосом благословил сына, затем, сделав над собой усилие и вернув к себе свою обычную твердость, он сказал, что ему, Артуру, уже известно все касающееся его поручения.

— Если ты привезешь мне нужные нам акты, — шепнул он ему, совершенно успокоившись, — то найдешь меня при особе герцога Бургундского.

Они молча вышли из палатки и нашли перед нею четырех бургундских всадников, высоких и бравых людей, сидящих уже верхом и держащих двух оседланных коней: жеребца, снаряженного как бы на войну, и резвого иноходца для дорожной езды; один из солдат держал за повод лошадь с вьюком, и Кольвен, сказав Артуру, что он найдет в нем одежду, необходимую ему по приезде ко двору Рене, вручил ему в то же время наполненный золотом кошелек.

— Тибо, — продолжал он, указывая на старшего телохранителя, — заслуживает полное доверие, и я ручаюсь за его расторопность и верность. Прочие трое также люди отборные и не побоятся за свою кожу, если кто-нибудь вздумает ее оцарапать.

Артур вспрыгнул в седло с чувством удовольствия, весьма свойственным молодому человеку, который давно не сидел верхом на хорошей лошади. Горячий конь нетерпеливо бил копытами в землю. Артур, сидя крепко на седле, сказал только:

— Когда мы покороче с тобой познакомимся, любезный приятель, то жар твой укротится.

— Еще одно слово, сын мой, — сказал отец. Артур, свесившись с седла, наклонился к нему.

— Если ты получишь от меня письмо, — шепотом сказал Оксфорд на ухо сыну, — то не прежде обольщай себя надеждой, что ты вполне узнал его содержание, пока не подержишь бумагу над огнем.

Артур поклонился и дал знак старшему в своем конвое, что пора тронуться в путь. Всадники опустили поводья, и все они крупной рысью помчались через лагерь. Молодой человек еще раз обернулся и послал прощальный знак отцу и Кольвену.

Граф долго стоял, провожая глазами сына и погрузясь в задумчивость, которую, наконец, Кольвен прервал словами:

— Я не удивляюсь, милорд, что вы так беспокоитесь о вашем сыне; он прекрасный юноша и вполне заслуживает отеческих попечений… тем более, что мы живем во времена предательства и крови…

— Клянусь Богом и Святой Девой, — сказал граф, — что если я скорблю, то не об одном только моем роде, и если беспокоюсь, то не об одном моем сыне; но тяжело рисковать последним своим сокровищем в таком опасном деле. Какие же еще приказания принесли вы мне от герцога?

— Его высочество, — ответил Кольвен, — собирается ехать верхом после завтрака. Посылая вам одежду, хотя и не совершенно соответствующую вашему званию, но все-таки более приличную, чем та, которую вы на себе имеете, он желает, чтобы, продолжая выдавать себя за английского купца, вы последовали за ним в Дижон, где герцог должен получить ответ от сословий Бургундии на сделанные им предложения и где он после того всенародно примет швейцарских уполномоченных. Его высочество поручил мне поместить вас так, чтобы вам удобно было видеть всю эту церемонию, которая, по его мнению, для вас, как для чужестранца, будет очень интересна. Но он, вероятно, уже сам говорил вам об этом, потому что, я полагаю, вы видели его в прошедшую ночь переодетым. Не выказывайте такого изумления. Герцог часто проделывает эти шутки, но он любит, чтобы это оставалось в тайне; тем не менее всякий конюх узнает его, когда он ходит по солдатским палаткам. Если бы один только честный Кольвен знал об этом, то он, конечно, не разинул бы рта. Но это делается слишком открыто и слишком всем известно. Пойдемте, милорд (хотя мне бы и не должно употреблять этого титула), не угодно ли вам чем-нибудь закусить?

Завтрак, по обычаю тогдашнего времени, состоял из сытной, в изобилии подаваемой пищи, и любимец знаменитого герцога Бургундского не имел недостатка в средствах приличным образом угостить такого почетного гостя. Но еще прежде чем завтрак кончился, трубный звук возвестил, что герцог и его свита садятся на лошадей. Филипсону подвели от имени герцога прекрасного коня, и он вместе со своим хозяином присоединился к блистательному обществу, которое начинало собираться перед шатром герцога. Через несколько минут герцог вышел из шатра в пышном наряде кавалера ордена Золотого Руна, основанного отцом его Филиппом и которого сам Карл был покровителем и главой. Многие из его вельмож имели на себе великолепную одежду и со своими приближенными и слугами выказывали столько богатства и пышности, что, по всеобщему мнению, двор Карла Бургундского был блистательнейшим во всем христианском мире. Царедворцы его, стоящие по местам вместе с герольдами и оруженосцами, представляли необыкновенное зрелище своими богатыми и странными одеждами среди облачения духовных особ и блестящих своими доспехами рыцарей и вассалов. Между этими последними, одетыми различно, сообразно роду их службы, находился граф Оксфорд, в придворном платье, ни слишком простом, чтобы быть неуместным посреди такой пышности, ни слишком богатом, чтобы обратить на него чье-либо внимание. Он ехал подле Кольвена, и его высокий рост и мужественные, благородные черты лица представляли разительный контраст с грубым, беззаботным видом и с дородностью дослужившегося до генеральского чина земляка его.

В торжественном порядке, сопровождаемые отрядом из двухсот отборных стрелков с мушкетами и столькими же конными стражами, герцог и свита его, выехав из лагеря, направили свой путь к городу Дижону, бывшему тогда столицей всей Бургундии.

Город этот был хорошо защищен стенами и рвом, который наполнялся водой из ручейка, называемого Душем, и из речки Сузоны. Четверо ворот с принадлежащими к ним башнями, наружными укреплениями и подъемными мостами служили въездом в город. Число башен, стоящих по углам стен для их защиты, простиралось до тридцати трех, а самые стены, сложенные из больших четырехугольных камней, были чрезвычайно толсты и во многих местах имели высоту более тридцати футов. Этот прекрасный город был окружен горами, покрытыми виноградниками, между тем как внутри стен его подымались крыши множества величественных зданий, частных и общественных, а также колокольни великолепных церквей и монастырей, свидетельствующих о богатстве и благочестии Бургундских государей.

Трубы герцогской свиты уведомили стражу, стоящую у ворот Св.Николаса, и подъемный мост опустился, рогатка поднялась, народ огласил воздух радостными кликами, и, когда окруженный своей блестящей свитой, сам Карл показался верхом на белом, как снег, коне в сопровождении шести пажей не старше четырнадцати лет с позолоченными бердышами в руках, то восклицания, с которыми он был принят со всех сторон, показали, что хотя своим неограниченным самовластием он и уменьшил к себе народную любовь, но ее все еще осталось столько, что его принимали в столице с радостью, если не с восторгом. Вероятно, уважение, сохраняемое к памяти его отца, долгое время удерживало недоброжелательство, которое поступки его должны были произвести в общественном мнении.

Кавалькада остановилась перед огромным зданием, стоящим в центре Дижона. Здание это называлось тогда герцогским домом, а по присоединении Бургундии к Франции было названо королевским дворцом. Дижонский мэр ожидал герцога на ступенях, ведущих в этот дворец. Тут же находились все городские сановники и стража из ста граждан, в черных бархатных одеждах, с небольшими копьями в руках. Мэр встал на колени, чтобы поцеловать стремя герцога, и в тот самый момент, когда Карл сошел с лошади, все городские колокола начали такой сильный трезвон, что он мог бы разбудить всех мертвых, покоящихся в оградах городских церквей.

Под гул этого оглушительного приема герцог вступил в большую залу дворца, в которой находился трон для государя и места для знатнейших вельмож и главных вассалов, позади же них были скамьи для лиц низшего звания. На одну из этих скамеек, но на таком месте, откуда можно было бы видеть все собрание и самого герцога, Кольвен посадил английского вельможу. Карл, быстрый проницательный взгляд которого обозрел всех присутствующих, когда они сели, легким наклонением головы, незаметным для окружающих его, одобрил это распоряжение.

Когда герцог и его свита заняли свои места, мэр снова приблизился к герцогу и, остановившись на последней ступени герцогского трона, смиренно спросил, угодно ли будет его высочеству выслушать изъявление усердия жителей его столицы и принять подносимый ими в знак преданности серебряный бокал, наполненный золотом, который он, мэр, имеет счастье повергнуть к ногам герцога от имени граждан и сановников Дижона.

Карл, который никогда не бывал слишком вежлив, отвечал ему коротко и отрывисто своим от природы суровым и сиповатым голосом: