— Щербачев как будто даже не заметил обвинения. — А так вы правильно сказали. Начав партию и развив ее, мы оказываемся в ситуации, когда нужно ее завершать. Некоторые не обращают на это внимание, некоторые, наоборот, готовятся, чувствуя нужный момент умом или природным чутьем. Можно вспомнить монголов Субэтэя и Батыя, которые разбивали княжеские дружины, выводя их на засадные полки. Или Наполеона. Некоторые из вас ведь лично видели, как он без всякого сомнения вводил в бой свою гвардию — опять тот решительный удар, который в нужный момент переворачивает правила игры.
— И что же вы предприняли на этапе кульминации сражения? — снова не удержался Корнилов.
— Я хотел отступить, — удивил всех Щербачев. — Поставил значение эндшпиля, то есть того, что будет после битвы, выше самого сражения. В тот момент я считал, что сохранить людей важнее любой даже самой полной победы. Но потом мы увидели падение нашего шара… И опять же с точки зрения эндшпиля, того, с чем я закончу этот бой, я уже не мог отступить. Иначе бы потерял своих солдат, дал бы их храбрости сгореть в той ночи.
— То есть вы рискнули не ради своего пилота? — удивился Нахимов.
Меншиков невольно подумал, что сам Павел Степанович точно бы рискнул.
— Его я тоже хотел спасти, — вздохнул Щербачев. — Но, если быть честным, выиграть эндшпиль было важнее. Но что меня радует, — его глаза неожиданно блеснули, — на войне обычно такие вот правильные дела и выгода часто идут рука об руку. Спасти своих, храбро сражаться, любить Родину — это то, что важно и для победы, и для собственной души.
Щербачев замолчал. Немного удивленно — словно сам не ожидая от себя таких слов. Впрочем, Меншикову они понравились. Было в речах штабс-капитана и что-то чужое, холодное, рационально-неправильное, но в то же время он точно оставался своим, русским человеком.
* * *
Вот так и закончился мой допрос. Потом мне рассказали о потерях: помимо трех десятков раненых, еще было шесть погибших. Удивительно мало для того, что мы сделали. И удивительно много просто для меня… К счастью, каждого из наших удалось вытащить, и я еще даже успевал на отпевание.
А вот с пилотом Золотовым было ничего не понятно. Дубельт успел поговорить со Степаном и другими летчиками, и никто из них не видел, как в того попали. Просто в один момент «Карп» Золотова вышел из строя и полетел в сторону берега. От него попробовали отвлечь внимание, подсветив другой шар с помощью ускорителей, но… Золотов словно не обратил на это внимание.
— Я бы мог подумать, что это очередной ваш перебежчик, — заметил Дубельт, — но, как и в прошлом случае с мичманом Кононенко, к ситуации есть вопросы. Если пилот уходил к врагам сам, и те его ждали… А они точно чего-то ждали. Тогда зачем стали в него стрелять?
Ни у кого не было ответа на этот вопрос. Но я невольно почувствовал признательность к нашему гостю за то, что тот постарался во всем разобраться, прежде чем раскидываться обвинениями. В чем-то местное третье отделение мне начало даже нравиться.
— Кстати, господин штабс-капитан, — после беседы у Меншикова Дубельт увлек меня в сторону, чтобы побеседовать еще немного уже только вдвоем. — Расскажите, а как вы дошли до этой вашей шахматной системы?
Как дошел? Просто старался систематизировать будущий бой, а потом подогнал под одну из новомодных игровых теорий из будущего, про которые так любили болтать в моем старом офисе, еще до завода… На самом деле любая систематизация помогает, хотя бы просто чтобы держать в уме как можно больше уровней противостояния. Но как про это сказать Дубельту? Кстати, а кто он по званию? Я только сейчас оценил его погоны — кажется, генерал.
— Просто думал, — ответил я. — И просто использовал один из способов организации разума, который может использовать любой. Вон Наполеон, например, если верить слухам, представлял, что раскладывает мысли по ящичкам комода…
— Все же вы слишком много киваете на другие страны, — недовольно поморщился Дубельт.
— Только потому, что люблю свою. И хочу брать хорошее, отказываясь от плохого.
— Наивно. А что вы думаете о социализме? — огорошил меня неожиданным вопросом Дубельт.
— Его очень легко идеализировать.
— Сочувствуете ли петрашевцам?
— Нет, но считаю приговор слишком жестоким.
— Не боитесь спорить с решением царя?
— А приговор — это не его решение. Операция под личным патронажем Перовского Льва Алексеевича, отдельная комиссия, которая за беседы на квартире выносит более жестокий приговор, чем тот, что был предъявлен декабристам за вооруженное неподчинение. Так что, мое личное мнение, это больше походило на борьбу ведомств — министерства внутренних дел и третьего отделения. Или думаете, я не знаю, что отчеты об обществе приносили и Алексею Федоровичу Орлову, но он не пожелал давать хода такой глупости?
— Честно? Думал, не знаете, — Дубельт буравил меня взглядом.
А я понял, что опять смешал местные воспоминания и какие-то отголоски историй из будущего. Ну, будем надеяться, это только поможет моей репутации.
— Что вы думаете о царе? — новый вопрос заставил меня вздрогнуть.
— Думаю, что он слишком либерален. Очень много сделал для страны. Кодификация законов, огромная сеть дорог, развитие торговли, ослабление ярма на шее крестьянства. Но мог бы еще больше, если бы сумел добиться того, чтобы все законы империи исполнялись именно так, как они и были задуманы.
— Что думаете о царе как о человеке? — вопросы стали еще опаснее.
— Когда-то Пушкин написал «гений чистой красоты» об Анне Керн, вот только еще раньше эти строки Жуковский написал об Александре Федоровне, жене Николая Павловича. Мне кажется, что человек, который смог сделать свой брак счастливым, чья жена сияет — такой человек не может быт плохим.
— Неожиданно, — Дубельт задумался.
— Неожиданно, что я читал Жуковского?
— Все читали Василия Андреевича, — отмахнулся Дубельт. — Удивительно, что вы ответили на мои вопросы. Все, исключительно все, кому я их когда-либо задавал, предпочли промолчать или обойтись общими фразами. Вы же словно не думаете о последствиях… Но это, зная ваш характер, точно не так. И это необычно. Позвольте еще один вопрос, никак не связанный с делом. Просто потому что мне самому стало интересно ваше мнение.
Одному из генералов империи, начальнику третьего отделения интересно мнение штабс-капитана?
— Давайте, —
