Теперь у меня возникает в этой связи только простой вопрос: что вы считаете по поводу властителя, по поводу человека, который в этот момент упустил контроль за процессами, отпустил вожжи, и это все поехало? Вы говорите, что телега поехала и потом по этой причине кто-то что-то…
Ну, Вы понимаете, ведет человек самолет, он бросил руль, самолет пошел в пике, и говорит: а вопрос о том, кто отвечает — это диспетчер, диспетчер аэропорта.
Думин: Вы привели ситуацию с самолетом. Но там был второй пилот, которого не пустили за штурвал.
Кургинян: Кто?
Думин: А за штурвал села стюардесса, условно говоря.
Кургинян: Понятно.
Думин: И в этой ситуации самолет должен был потерпеть крушение. Но! Простите, Вы говорите об ответственности политика. Я с Вами абсолютно согласен. Но в данном случае его мотивы были благородны. А то, что пришедшие ему на смену не сумели воспользоваться той ситуацией, которую он создал… Вот, казалось бы, послушайте…
Сванидзе: Завершайте, пожалуйста.
Думин: Вот он просит: ответственное министерство! Вот оно, пожалуйста! Государственная Дума! Вот, пожалуйста, правьте! И к чему это привело?
Сванидзе: Тезис ясен.
Кургинян: Если из благородных мотивов я разобью самолет, то я буду отвечать за то, что я разбил самолет, а не за свои мотивы.
Думин: За руль сел не пилот.
Сванидзе: Спасибо. Сторона обвинения может произнести свой тезис, задать вопрос своему свидетелю или свидетелям. Прошу Вас.
Кургинян: Я хочу привести доказательство.
Материалы по делу.
Из дневника Николая II (3 марта 1917 г.): «Спал долго и крепко. Проснулся далеко за Двинском. День стоял солнечный и морозный. Говорил со своими о вчерашнем дне. Читал много о Юлии Цезаре. В 8.20 прибыл в Могилев. Все чины Штаба были на платформе. Принял Алексеева в вагоне. В 9.15 перебрался в дом. Алексеев пришел с последними известиями от Родзянко. Оказывается, Миша (младший брат царя) отрекся. Его манифест кончается четыреххвосткой (так называли прямые, равные, всеобщие и тайные выборы) для выборов через шесть месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто его надоумил подписать такую гадость! В Петрограде беспорядки прекратились — лишь бы так продолжалось дальше».
Кургинян: И еще одно доказательство, пожалуйста.
Сванидзе: Следующее доказательство обвинения, пожалуйста.
Материалы по делу.
Из воспоминаний генерала Антона Деникина: «— Я передумал. Прошу вас послать эту телеграмму в Петроград. На листке бумаги отчетливым почерком государь писал собственноручно о своем согласии на вступление на престол сына своего Алексея.
Алексеев унес телеграмму и… не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста. Телеграмму эту Алексеев, „чтобы не смущать умы“, никому не показывал, держал в своем бумажнике и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование». Из книги «Очерки русской смуты».
Кургинян: Итак, мы видим, что никакого продуманного решения не было. Это были колебания: я передумал, давайте, я упускаю время. Он тут говорит о Цезаре. Вот если бы на его месте находился Цезарь со всеми его пороками и так далее, мы бы жили в великой Российской Империи.
Теперь я хотел бы спросить своего свидетеля, господина Репникова. Скажите, пожалуйста, действительно ли это так, или Вы считаете, что Николай II действовал оптимальным способом в этой ситуации?
Репников: Я здесь не буду разбирать появившуюся в последние годы версию, что отречения вообще не было и это все подделали. Скажу, что есть и такая версия. Ну, на всякий случай, чтобы вы были в курсе. Причем активно она пропагандируется в средствах массовой информации. Это просто для факта, для той и другой стороны…
Кургинян: Тогда оно никак не является великим решением.
Репников: …что вообще отречения нет, это все подделали Гучков и Шульгин, на коленке написали, скопировали подпись и, соответственно, потом это все использовали. Ну, это так.
Что касается Николая II: на двух моментах хотел бы остановиться. Во-первых, он передавал власть Михаилу, то есть у него была, пусть даже очень, может быть, тонкая, но все-таки уверенность, что, возможно, этот процесс не закончится крахом монархии и, возможно, Михаил наследует власть. Во всяком случае, он не знал, что Михаил откажется в течение какого-то времени. И второй момент. Конечно, Николай II колебался. Здесь вот Шульгина цитировали. У него есть такая фраза, когда он уже был старым и посидевшим, в том числе, в тюрьме посидевшим, во Владимирском централе, он очень хорошую фразу сказал: «Николай II был рожден на ступенях трона, но не для трона». Кто-то сказал: «Монархия была бы замечательным образом правления, если бы не случайность рождения!» И этот вопрос, кстати, никто из монархистов-теоретиков не снял. А что делать? Так вот, Шульгин предложил такую идею: при слабом монархе должен быть сильный вождь, помощник. Таким человеком, в какой-то мере, был Столыпин, но, опять-таки, неизбежно получилось, что Столыпин и Николай II начали между собой конкурировать. И, следовательно, если монарх слабый, если он не хочет терпеть при себе сильную личность, а сам управлять не может, то получается тупик. И тогда он теряет бразды правления, и страна скатывается в анархию.
Сванидзе: Ну, здесь Виталий Васильевич Шульгин, надо сказать, идеализировал ситуацию…
Репников: Василий Витальевич.
Сванидзе: …потому что слабые властители, как правило, не хотят иметь рядом с собой сильных государственных деятелей.
Репников: Да, безусловно.
Кургинян: Но если они очень любят родину и осознают свою слабость… Я всегда только не мог понять одного: почему они не отрекаются в чью-то пользу?
Сванидзе: Спасибо. Пожалуйста, прошу. Сторона защиты может задать вопрос свидетелю обвинения.
Млечин: Скажите, Александр Витальевич, с Вашей точки зрения, он должен был уйти или остаться?
Репников: Вы видите черный цвет и белый цвет; я вижу все цвета спектра. Естественно, вам нужно выбрать или черное, или белое. Понятно, почему это нужно. Это некие правила игры.
Млечин: Выберите, какой есть. Я ведь ни на чем не настаиваю. Только прошу ответ.
Репников: Здесь нет одного цвета, здесь и черный, и белый. С одной стороны, Николай II не мог не отречься в тех условиях, в которые его поставили. С другой стороны, своим отречением он, по сути, открыл шлюзы для дальнейшего крушения государства.
Млечин: А если бы он остался, вызвал войска, пролил кровь — это что, было бы лучше?
Репников: Трагедия в том, что он оказался не нужен стране в этой ситуации, в том, что подавляющее большинство восприняло отречение с радостью, в том, что ни церковная элита, ни дворянская элита, ни политические правые партии, ни военная элита не поддержали его. То есть что нужно сделать, чтобы к концу своего царствования тебя никто не поддержал? За исключением людей, которых я перечислял по пальцам.
Млечин: Причем не поддержали не только его. Весь институт рухнул! Мир рухнул! Обвалился потолок! И люди этому обрадовались, зааплодировали. Вот ведь что произошло. Это ж была революция без революционеров! Ведь никакого же класса революционеров не было! Партии, которая требовала революцию, не было! Ничего не было! Это мир обрушился в одну секунду. При чем здесь Николай-то?
Репников: Николай попал между жерновами истории и оказался жертвой. Меня здесь что интересует? Меня интересует, когда была пройдена точка невозврата. Это не ответ, это вопрос. Я думаю, он любопытен для самостоятельного обсуждения.
Сванидзе: Мне интересен Ваш ответ на этот вопрос. Когда?
Репников: Я тоже об этом думал: когда была пройдена точка невозврата и страна покатилась в пропасть? Мне кажется, что все-таки время было упущено после первой революции, потому что это был такой звоночек для власти!
Сванидзе: Вы имеете в виду под первой революцией…
Репников: 1905–1907 годы.
Сванидзе: Не война? Не вступление России в войну? Не 1914?
Репников: Вот как раз с 1907 года по 1914 был промежуток. Что касается 1914 года. Позвольте процитировать статью официозной консервативной газеты «Новое время», 7 марта 1917 года: «Крушение монархии в России было предопределено в 1914 году. Для русского цезаризма эта война все равно обещала гибель. Пушечные удары под Верденом звучали как похоронный колокол по всякому цезаризму на земле. Стоит ли жалеть прошлое, если смертный приговор ему был подписан уже в самом замысле трагедии, которую переживает мир». Автор статьи — известный монархист, националист Михаил Меньшиков. Падение монархии в России тоже вызвало эффект домино и стало смертельным ударом для австрийского и германского цезаризма.
