На ту беду случившиеся в кабаке удальцы достаточно уже приложились к бутылке, чтобы чувствовать потребность в подвигах. Один хватил табурет, другой сверкал ножом, и тот, что вооружился расшатанным в потасовках седалищем, успел заступить дорогу, в то время как их сноровистая подруга вышибла из-под двери клин.
Золотинка бросилась напролом, и лохматый удалец с табуретом запоздало уразумел тут, что много на себя берет. Отказавшись от мысли угрожать противнику, он только и успел, изловчился выставить табурет щитом. Разгоняясь, малыш ударил головой — табурет вывернулся в руках смельчака, от удара он грохнулся на спину — пигалик сиганул к выходу и с лету — в дверь!
С тяжким треском железо и дерево ухнули, пострадавшая дверь устояла — исключительно по недоразумению, кажется, — оторопелая корчма бессознательно ожидала иного. Невредимый пигалик при полном бездействии зрителей остервенелыми ударами кулачка увечил полувершковые доски рядом с запором и порядочно наломал дров, когда сообразил наконец рвануть ручку на себя — в соответствии с устоявшимся обыкновением открывать дверь вовнутрь.
Вырвавшись на волю пред взоры остолбенелых прохожих, Золотинка заставила себя умерить прыть, чтобы не смущать зря нестойкие умы соблазном хватать и догонять. И в самом деле, ей удалось еще раз ошеломить зрителей, ибо грохот разбитой в мгновение ока двери стоил той постной рожи, с какой явился на свет маленький громила.
Сохраняя вынужденное спокойствие, Золотинка торопилась добраться до ближнего перекрестка, где надо было прибавить за поворотом шагу, и напряженно прислушивалась к подавленному ропоту за спиной. Уличный народ, не удовлетворенный, как видно, смирным поведением пигалика, которого принимали за мальчишку и вообще за случайное и преходящее явление, все еще чего-то ждал. Люди возвращались взглядом к разбитой в щепу двери под большими деревянными тарелками и такой же бутылкой — оттуда, из растерзанного зева харчевни, ждали действительных ужасов и зрелищ. Два дюжих крючника в перекрещенных на спине лямках несли на паре жердей перехваченную веревками бочку — они остановились, удерживая тяжесть на весу. Босяк в какой-то длинной хламиде повернул свою грубую тачку на колесе из цельного кругляша, чтобы обернуться назад, и все не терял надежды дождаться главного. Торговка овощами, что устроилась, как в будке, в огромной поставленной на попа бочке с прорезанной в ней дверцей, тревожно ухватила корзину, справедливо усматривая во всяком переполохе угрозу огурцам и петрушке. А закутанный в плащ школяр, который стоял у стены, уткнувшись в книгу, напротив, вышел из неестественного оцепенения и засуетился, близоруко осматриваясь: кого бы спросить, боже мой! что случилось.
Выбор ученого школяра выпал, по видимости, на Золотинку — шустрого мальчика с возбужденным румянцем на щеках и сверкающими глазами. Ученый юноша однако успел лишь промямлить «э! послушай, малыш!», когда все разъяснилось само собой: от перекрестка, где улица разламывалась натрое, слышался нарастающий топот копыт, и по особенному испугу прохожих, которые оглядывались и метались, не зная, куда прятаться от скачущей конницы, можно было понять, что там-то и происходит главное.
Все, что Золотинка успела, — это шарахнуться к стене, где несколько весьма независимых мальчишек готовились засвистеть — буде противник обратится в бегство. Золотинка и школяр, пожилой юноша лет сорока, вскочили на крылечко из двух ступеней — разметая все на своем пути, скакали конные лучники в кольчугах и шлемах, брызнули расшибленные огурцы, конница с храпом неслась мимо.
За спиной последнего всадника мотался парень в белой вышитой рубахе — половой из только что оставленной харчевни, вспомнила вдруг Золотинка. Хозяин, значит, заранее послал человека оповестить стражу, и получается, что, погнавшись за котом, Золотинка чудом выскользнула из западни… Ненароком оглянувшись, признал тут пигалика и хозяйский малый, он хватил лучника за кованое плечо: да вот он! назад! держи! Понадобилось еще несколько истошных воплей, чтобы вразумить расскакавшихся лучников; из харчевни выскочил и орал, сотрясаясь брюхом, хозяин. Всадники осаживали коней и опять же крушили под вой торговки огурцы, а Золотинка уже частила ногами, улепетывая в сторону перекрестка.
Опутанная сетью, она неслась с невозможной для человека прытью и отчаянно виляла среди остолбенелых, словно варенных от изумления зевак. Но никакая сеть не могла защитить Золотинку от стрелы — что-то жестко звякнула и сверкнуло в воздухе. На углу Золотинка резко прянула вбок, перепрыгнув через единственную ногу убогого, который расселся тут со своей чашей.
Дело обернулось худо: весь город, кажется, бросился в погоню, провожая беглеца улюлюканьем и камнями. Молва, свист и гомон поспевали вперед Золотинки, поднимали на ноги и ленивых, не было ни малейшей возможности укрыться от всевидящего ока толпы — люди хватали палки.
Звон копыт и лошадиный храп наседали на спину — Золотинка вильнула в крошечный тесный дворик, едва не сбивши у входа старуху, и из этого дворика, где возле окутанной паром кадки распрямилась женщина с мыльными по локоть руками, проскочила в другой, чуть просторнее, со всех сторон замкнутый… но — о, чудо! — без единого соглядатая.
Нужно было, не теряя даром мгновения, развязать торбу, выхватить мешочек с пеплом, тоже завязанный, пепел развеять и потом еще — боже! — нащупать за ухом Эфремон, заклятие — и все это сплясать на счет раз, два и три! Золотинка теряла время здесь — перетряхивая торбу в поисках мешочка, долю мгновения теряла там, мгновения проскальзывали неудержимо. Лихорадочно действуя, Золотинка металась взглядом, видела и не понимала: наваленный под стены мусор, располовиненные, вросшие в землю, полусгнившие бочки, кузов тележки без колес, мотыгу, открытую дверь, откуда еще никто не вышел, и порушенную стену с остатками крыши над тем местом, где виднелось голое нутро разваленного по неведомой причине домика. Все это печаталось в сознание без толку и осмысления, без памяти; Золотинка, зажав между ног торбу, рванула тесемки мешочка с пеплом и обнаружила перед собой молодого мужчину в колпаке, лицо его сразу же исказилось страхом и злобой, он судорожно хватил взглядом брошенную на землю мотыгу. А Золотинка не удержалась — тряхнула пепел, уже бесполезный, ибо невозможно обморочить человека прямо у него на глазах да еще в пяти шагах расстояния, поздно было хвататься за Эфремон и бормотать заклятие.
И хуже всего, что пепел просыпался весь, тощий мешочек опорожнился, не осталось даже пригоршни праха, чтобы повторить попытку в другом месте — там, в развалинах за стеной. «Ребята, сюда!» — ломилась погоня, в переднем дворике храпели лошади.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
