Якудза наклонился к самому уху Миронова и чтобы Родькин тоже услышал прошептал:
— Его сын принял ислам и снайперит у Дудаева.
— Фамилия? — выпалил Николай Миронов.
— Рафаэлов, — так же громко ответил задержанный.
— Сколько лет сыну? — спросил подполковник Родькин.
— Не знаю.
— Как так? — искренне удивился Миронов.
— Я этим не интересуюсь.
Якудза открыл записную книжку и доложил, что этот человек вернулся в Старо-Щедринскую перед самой войной, отсидев большой срок. Что его сын теперь носит мусульманское имя, воевал в Грозном, имеет ранение, хромает и недавно, подлечившись, ушел в горы.
— Я ещё пятнадцать лет отсижу, но буду людям прямо в глаза глядеть.
Я этой войны не касаюсь, — на истерике заговорил задержанный.
— Помолчи а, — оборвал его подполковник Миронов, — Разговаривать будем в другом месте.
Обведя долгим взглядом сидящих полукругом молчаливых чеченских старейшин, полковника Д. с его заместителем, Миронов сказал:
— Задержанного в бэтээр. Заберем с собой, — и снова пристально посмотрел на хромовые, забрызганные грязью сапоги Рафаэлова. Подполковник не сомневался, что на ногах русского старика снайперский трофей сына, новое имя которого собровцы пока не знали.
Отца предателя вывел доставивший его в штаб капитан Кондратов. Старик уходил сгорбившись, привычно заложив за спину руки, не скованные наручниками.
Доклады по рации шли каждые десять минут. Работа по адресам заканчивалась. Жалоб от местных жителей не поступало. Усман, начальник сельской администрации, вернувшийся с маршрута, все больше светлел лицом.
Весело улыбаясь, раскатисто приветствуя всех:
— А-сс-оо-лом Аллей-куум! — вошел известный всем Хасан, житель села Новые Щедрины. Именно под его началом годами грабились российские поезда. Информация по Хасану была только оперативного характера, никто и никогда не выступил бы против него в суде. Вся Чечня была повязана законом «молчания» — омэрты, как сказали бы в итальянской мафии.
Хасан был широк в связях, легко шел на контакты с военными. Наверняка сотрудничал со всеми российскими спецслужбами, продолжая верой и правдой служить себе любимому и дудаевцам.
Очень уверенный в себе, он обнялся со старейшинами, поздоровался за руку с полковником Д., подполковником Мироновым. Родькин Евгений Викторович Хасану руки не подал. Тот секунду, другую подержав открытой широкую, как саперная лопатка, ладонь, сжал её в кулак и обиженной скороговоркой сказал:
— Давно к тебе присматриваюсь. Наверно, генералом станешь, — потом помолчал и примирительно улыбаясь, добавил: — Если не убьют.
Миронов предложил Хасану сесть на свободное место и не рыпаться. А Родькин попросил у Хасана документы, внимательно изучил их, внес в свою записную книжку все данные паспорта, водительских прав и вернул со словами:
— Через пару дней я к тебе наведаюсь.
— Трофейного танка во дворе у меня вы не обнаружите, — попробовал отшутиться Хасан.
— А вот пара АГСов у тебя в огороде наверняка закопаны, — сказал Родькин. — Помолчи пока. Не мешай работать.
В комнату проник солнечный луч, заиграл, слепя глаза, на лицах утомленных людей. С окончанием, заглушившего посторонние шумы, дождя, стало слышно отдаленное рычание бэтээров. Их гул нарастал. Чеченские старейшины беспокойно запереглядывались.
Это Миронов кодовым сигналом отдал приказ снять оцепление и выходить на асфальт. В центр села, чтобы усилить штабную группу со стороны Терека выдвинулся третий бэтээр с десантом — на всякий случай.
Покинув здание, Миронов удивился большому скоплению людей. Обнадеживало, что в толпе было немало детей и женщин. Пацаны, как это всегда бывает, с веселым гомоном лазали по бронетранспортерам, пытались коснуться оружия, особенно их интересовали гранатометы.
— Шайтан-труба, — так они называли РПГ-7 и собравцы, улыбаясь, соглашались.
Это внешнее миролюбие напомнило Родькину армейское время, когда, служа на Урале, они, выпускники Курганского пединститута, на БМП-2 двигаясь по маршруту, заходили в села и детишки, радостно перекликаясь, просились на броню. В ту пору можно было, не опасаясь, дать ребенку подержать разряженный автомат. Здесь это было категорически невозможно. Вся группировка знала, как двенадцатилетние дети, подняв на плечо «муху» — одноразовый гранатомет успешно сжигали в Грозном российскую бронетехнику.
Родькину вдруг нестерпимо захотелось покинуть село. Надоело изображать из себя военную мощь. «Мы участвовали в каком-то дурацком спектакле», — думал он и откровенно сказал об этом Миронову:
— Занавес. Спектакль окончен.
— Слава Богу, ружье не выстрелило, — рассудительно произнес Миронов.
Толпа начала расступаться и к сидящим на головном бэтээре в окружении собровцев Родькину и Миронову подошли самые уважаемые старейшины. И тот, кто на переговорах меньше всех говорил, с достоинством произнес:
— Обижаете нас! Из чеченцев никого не забрали, а увозите русского — единственного русского живущего в селе. Обижаете. Что о нас люди в соседних селах скажут. Он ведь не боевик!
XII.Я удивился, что, выслушав стариков, Родькин с Мироновым от души рассмеялись.
— Вот молодцы! Великий народ, — обернулся ко мне Евгений Викторович, — Никого из близких людей не оставят в беде.
Я сидел на башне бэтээра за спиной Родькина. От меня, возвышающегося над толпой, не ускользала ни одна подробность происходящего. Старики глядели на моих командиров с надеждой.
— Что о нас в других селах подумают, — продолжал говорить старейшина, — Оставьте русского дома. Отец за сына не отвечает.
Даже дети прекратили возню на броне и вопросительно-молча взирали на Родькина.
Подполковник Миронов, ответственный за операцию в Старых Щедринах, дав старику выговориться, после короткого раздумья, громко, чтобы все слышали, сказал:
— Уважаемые отцы! Принимая во внимание вашу просьбу, мы отпускаем вашего односельчанина Рафаэлова. Но завтра утром, в 9 утра, он должен явиться в райотдел к полковнику Д. для разговора по существу вопроса.
В толпе, секунду назад враждебно-сосредоточенной у немногих, но тронула лица улыбка, старики помягчали, пацаны снова стали играть на броне стоящих ниточкой трех бэтээров.
Из открытого правого люка головной машины Рафаэлов, несмотря на пожилой возраст, выпорхнул юной, красной птичкой и сразу попал в круг разволнованных стариков.
Теперь люди смотрели на нас, собровцев, с интересом.
— Спасибо вам, — обращаясь к нашим командирам, сказал знакомый мне и Ивану старик в зеленой феске, — Спасибо, что уважили просьбу старейшин.
Мягко помахивая руками Родькин с Мироновым сгоняли ребятишек с брони, просили взрослое население Старых Щедринов отойти подальше от техники.
Спустившись на землю, Миронов с Родькиным ещё раз пожали руки старейшинам и дали команду на выдвижение. Я внимательно, не снимая руки с предохранителя автомата, больше не вглядывался в лица чеченцев.
Я всматривался в чердачные окна, осматривал крыши, открытые калитки. Стоявший на входе в сельскую администрацию полковник Д. приветливо помахал рукой нам, отъезжающим. Только я ответил ему.
А глава администрации, неестественно бледный, даже не посмотрел в нашу сторону, занятый разговором с молодой чеченкой — своей секретаршей.
Мы уходили из растревоженного села под молчание взрослого населения, а детишки, подождав, когда мы подальше отъедем, сжимая кулачки, вздымая их вверх, кричали нам вслед:
— Аллаху Акбар!
И тут во весь рост поднялся москвич Иван Кондратов, капитан СОБРа ГУОП. Держась за ствол башенного крупнокалиберного пулемета, он снял с головы свою знаменитую каску образца 1937 года и, взмахнув ею, как флагом, улыбаясь, закричал по-богатырски так, что остающиеся в Старых Щедринах услышали:
— Воистину спецназ!
И все, сидящие на трех бэтээрах, радостно засмеялись.
Ещё пять бэтээров ждали нас на асфальте, развернутые в сторону станицы Червленной. Московский бэтээр Гоша с подполковником Мироновым, сразу пересевшим к своим на броню, снова ушел в голову колонны.
Николай Венедиктович попрощался с Евгением Викторовичем так, будто снова увидится завтра — легким рукопожатием, без крепкого собровского объятия. Я подумал, что все мы за этот день изрядно надоели друг другу. Миронову предстоял доклад в ГУОШе и он готовился получить выговор за отсутствие результата.
Бэтээры шли на скорости, словно стлались по воздуху мощные птицы… Наша Акула, оседланный нами бэтээр, был собран на курганском заводе КЗКТ, и это давало нам особую уверенность в его надежности. Машину, легкую в управлении, не надев очков, высунувшись из люка, вел Миша Немчинов — позывной которого «батюшка» всегда радовал, поднимал нам, шансы на жизнь. Я долго разглядывал пробивающуюся к небу траву и вслух порадовался, что пока мы зачищали Старые Щедрины, на ветках деревьев распустились листочки.
