оставили тамъ одну, и онъ не могъ перенести эту мысль и долго сторожилъ ее.
Мальчику приснился и другой сонъ: будто она возвратилась къ нимъ такой, какой всегда была. Онъ убѣдительно просилъ, чтобы его впустили къ ней, увѣряя, что никого не будетъ безпокоить: онъ, молъ, одинъ весь день просилѣлъ около братца, когда тотъ умеръ, и былъ очень радъ, что ему позволили быть такъ близко возлѣ него. Его, конечно, пустили и онъ сдержалъ свое слово: такъ велъ себя, что у него можно было бы поучиться и взрослымъ.
До его прихода старикъ ни разу не отошелъ отъ ея кроватки, не произнесъ ни одного слова, развѣ только обращаясь къ ней. Когда-жъ онъ увидѣлъ ея любимчика, онъ заволновался, пожелалъ, чтобы тотъ подошелъ ближе и затѣмъ, указывая на ея кроватку, въ первый разъ залился слезами. Видъ ребенка благотворно подѣйствовалъ на него, поэтому ихъ оставили наединѣ.
Мальчикъ съумѣлъ своей безхитростной лаской, своими разсказами о ней нѣсколько успокоить старика: уговорилъ его отдохнуть немного, потомъ повелъ гулять. Словомъ, старикъ почти безпрекословно исполнялъ все, что тотъ хотѣлъ. И такимъ-то образомъ въ день похоронъ онъ совсѣмъ увелъ его изъ дому, на томъ основаніи, что надо, молъ, собрать для нея свѣжихъ листьевъ и ягодъ.
Это было въ воскресный ясный зимній день. Когда они шли по деревнѣ, всѣ давали имъ дорогу: кто кланялся старику, кто почтительно жалъ ему руку; иные стояли съ непокрытой головой, когда онъ проходилъ мимо: да поможетъ ему Богъ, да подкрѣпить его въ его великомъ горѣ, говорили они ему вслѣдъ.
— Сосѣдка, отчего это нынче всѣ въ траурѣ? У всѣхъ либо черный крепъ на рукѣ, либо черная ленточка на шляпѣ, спросилъ старикъ, останавливаясь у хижины, гдѣ жила мать его маленькаго провожатаго.
— Не знаю, сосѣдушка, отвѣчала та.
— Да и на васъ черное, воскликнулъ старикъ. — И ставни вонъ тамъ и тамъ заперты, а теперь день. Прежде этого никогда не было, что это значитъ?
И на это сосѣдка отвѣчала, что не знаетъ.
— Пойдемъ домой, надо узнать, что это такое, засуетился старикъ.
— Нѣтъ, нѣтъ, не уходите, удерживалъ его мальчикъ. — Вы обѣщали пойти со мной на ту зеленую лужайку, гдѣ мы часто съ ней плели вѣнки для ея садика; вы сколько разъ заставали насъ тамъ, въ цвѣтахъ. Нѣтъ, не уходите!
— Гдѣ она? скажи мнѣ, гдѣ она? спрашивалъ старикъ.
— А развѣ вы не знаете? Вѣдь мы съ вами только что ее видѣли.
— Такъ, такъ. Это была она. Кажется, она.
Онъ прижалъ руку ко лбу, оглянулся кругомъ блуждающимъ взглядомъ и, какъ бы побуждаемый внезапно осѣнившей его мыслью, перешелъ черезъ дорогу и постучался въ избу могильщика. Томъ вмѣстѣ съ своимъ глухимъ помощникомъ грѣлся у огня. Увидѣвъ вошедшаго, оба мгновенно встали.
Ребенокъ успѣлъ сдѣлать имъ знакъ рукой. Впрочемъ, достаточно было взглянуть на старика, чтобы понять, въ чемъ дѣло.
— Развѣ… развѣ вы сегодня хороните кого нибудь? спросилъ онъ, напряженно ожидая отвѣта.
— И не думаемъ. Да кого-жъ намъ, сударь, прикажешь хоронить? возразилъ могильщикъ.
— И я то же самое говорю, кого бы, казалось, хоронить?
— Нынче у насъ, сударь, праздникъ, нынче намъ отдыхъ, мягко замѣтилъ могильщикъ.
— Ну такъ пойдемъ, куда шли, сказалъ старикъ, обращаясь къ мальчику. — Да правду ли вы говорите, не обманываете ли меня? Вѣдь я очень измѣнился въ послѣднее время.
— Иди, сударь, иди, куда тебя ведетъ этотъ ребенокъ, и да будетъ благословеніе Божіе на васъ обоихъ.
— Я готовъ. Идемъ, дитя мое, покорно произнесъ старикъ, и мальчикъ его увелъ.
Раздался погребальный звонъ по усопшей дѣвушкѣ, полной молодыхъ силъ, красоты и чудныхъ душевныхъ качествъ. Звонили въ тотъ самый колоколъ, къ которому она такъ часто и съ такимъ удовольствіемъ прислушивалась, точно это былъ живой голосъ. И всѣ, рѣшительно всѣ высыпали изъ своихъ норъ, чтобы проводить ее до ея послѣдняго жилища. Тутъ были и старые, и молодые, цвѣтущіе юноши, и безпомощныя дѣти, люди полные силъ и здоровья, и дряхлые, разслабленные старцы. Кто на костыляхъ, кто съ померкшимъ взоромъ, съ омертвѣлыми членами, слѣпые, хромые, параличные; старухи, которымъ десять лѣтъ тому назадъ пора было умереть, и тогда онѣ уже были древнія; словомъ все, что было на лицо, все собралось у ея преждевременной могилы. И что такое смерть? Можно ли сравнить этого умершаго ребенка, надъ которымъ сейчасъ сомкнется земля, съ тѣми живыми мертвецами, которые все еще будутъ ползать по ея поверхности.
Ее вынесли изъ дома. Она лежала въ гробу такая же чистая, какъ снѣгъ, покрывавшій вемлю, и такъ же кратковременна была ея жизнь. Печальная процессія двинулась по тропинкѣ, окаймленной живой людской стѣной, къ паперти, на которую она присѣла отдохнуть, когда Господь, въ милосердіи Своемъ, направилъ ее къ этому мирному убѣжищу, и церковь гостепріимно приняла ее въ свою тихую сѣнь.
Гробъ пронесли въ тотъ уголокъ, гдѣ она часто и подолгу засиживалась, погруженная въ глубокую думу, и бережно опустили на полъ, освѣщенный солнечными лучами, проникавшими туда черезъ разноцвѣтное окно. Придетъ весна, за этимъ окномъ опять запоють птички, зашелестятъ вѣтви и не одинъ разъ золотистый лучъ, прокравшись сквозь колеблемую вѣтромъ листву, будетъ рисовать причудливые узоры на ея могилѣ.
Миръ праху твоему, чудный ребенокь, съ дѣтской невинной душой, съ недѣтскимъ, великимъ въ своемъ самоотверженіи и любви къ ближнему, сердцемъ. Не одна юная рука возложила вѣночекъ на крышку ея гроба, не изъ одной груди вырывались сдерживаемыя рыданія. Многіе стояли колѣнопреклоненные. У всѣхъ было искреннее горе на душѣ. Когда, по окончаніи службы, гробъ опустили въ землю, близкіе люди отошли въ сторону и могилу обступили прихожане. Всѣ говорили, всѣ вспоминали объ умершей. Одинъ разсказывалъ, что видѣлъ, какъ она сидѣла на этомъ самомъ мѣстѣ и такъ глубоко задумалась, глядя на небо, что книжка выпала у нея изъ рукъ. Другой удивлялся, что такая деликатная, хрупкая дѣвочка обладала такимъ отважнымъ сердцемъ: она безъ всякаго страха по ночамъ входила въ церковь и долго оставалась тамъ совершенно одна и даже подымалась на колокольню по темной лѣстницѣ, куда лунный свѣтъ еле пробивался сквозь крохотныя отверстія, пробитыя въ толстыхъ стѣнахъ башни. Пронесся шепотъ между самыми древними стариками, будто бы она видѣлась и бесѣдовала съ ангелами. Многіе вѣрили этому, сопоставляя ея ангельское личико, ея ласковый, нѣжный голосъ съ ея преждевременной кончиной. Подходили группами въ три, четыре человѣка, чтобы проститься съ ней, и затѣмъ удалялись, давая мѣсто другимъ. Наконецъ въ церкви не осталось никого, кромѣ близкихъ людей и могильщика.
Сомкнулся склепъ, на него навалили могильную плиту. Время шло. Наступили сумерки, а друзья все не отходили
