— Ничего я не боюсь.
— Тогда пошли!
— Ладно. Пошли.
Мой голос прозвучал глухо, настороженно, напряженно. Где же все-таки ловушка? Гость, хихикнув, произнес:
— До чего же вы любезны, сэнсэй. Впрочем, вы сегодня доставили мне большую радость… Только вот устал я немного. Вы ничего не забыли?.. Сигарета у вас не погасла?
19
Итак, дело, кажется, подходило к концу. Вместе с этим странным человеком я перешагнул порог кабинета, и с этого момента судьба моя стремительно покатилась прямой дорогой, которая привела меня к безумному суду.
Вы, возможно, уже поняли, в чем заключалась их ловушка… Где в этой загадочной картинке пряталась главная пружина всего механизма и почему мне не удалось увернуться от расставленного капкана…
Говорят, чтобы спрятать большую ложь, лучше всего окутать ее целой тучей маленьких. Вероятно, на эту удочку я и попался. Путь продолжался не более двух часов, но весь он был покрыт опавшими листьями лжи. А я до последней минуты считал, что занимаю безопасную позицию стороннего наблюдателя… со сцены мне в глаза била ложь, будто платить за спектакль мне придется ровно столько, сколько он стоит… А я сам, своими руками привязал себя к сиденью, которое и было главным механизмом ловушки…
Едва я покинул прихожую, как на меня обрушилось изобилие дневного света, реальность бытия, повседневных условностей и повседневной скуки. Даже сырые, пронизанные вонью коридоры и лестничные клетки после моего кабинета, обиталища астматика и затворника, взбодрили и отрезвили меня, словно крепкий кофе. Я почти окончательно пришел в себя и был настроен благодушно, как будто прогуливался по улицам после кино. Я представить себе не мог, что лестница, по которой я поднимаюсь, ведет в иной мир и что спускаться по ней уже не придется…
Я и сейчас отчетливо помню все. Помню похожий на глыбу стекла столб желтоватого света из прямоугольного окна на лестничной площадке, помню в нем сложную структуру теней. Помню, как сокращались и растягивались складки на штанинах моего гостя, когда он неуверенно, совсем как водомерка, переступал со ступеньки на ступеньку впереди меня… Безымянные детали последнего для меня зрелища реального мира…
Затем белая дверь на третьем этаже, обозначенная буквой «В» — не просто белая, а с голубоватым оттенком, какой бывает у белой масляной краски. Эта дверь уже не была безымянной деталью. В ответ на звонок звякнула цепь, со скрипом повернулась ручка… И лицо этой женщины… Женщины с ослепительно ясными детскими глазами… Женщины, не знающей стыда, как кошка, незрелой, но трижды более взрослой, чем обычный взрослый… Она была настолько не похожа на ту, о которой читал и говорил мой гость, что некоторое время я не знал, как с ней держаться.
В то же время взгляд мой шарил по прихожей в поисках сандалий жены. Мне было бы достаточно сандалий. Это был бы знак, что она здесь. Но ее не было…
— Как ты долго… Он, наверно, очень помешал вам… — заговорила она, обращаясь сразу к нам обоим. Ее оживленный тон решительно никак не вязался с моим беспокойством о жене, и тут я, честно говоря, махнул на все рукой, предоставив событиям идти своим чередом. Это была женщина явно от мира сего. Женщина-нейтрализатор, которая против кислоты оборачивалась щелочью, а против щелочи кислотой и любое человеческое чувство превращала в инертный газ. Видимо, не стоило опасаться, что я забуду о нелепых настояниях моего гостя ни в чем ей не перечить.
Впрочем, как только меня провели в гостиную… Если бы меня спросили, почему я не повернулся и не ушел, я мог бы только ответить, что уходить было не из-за чего… Лишь одно странное обстоятельство насторожило меня.
Предложив мне дзабутон,[10] женщина повернула в мою сторону вентилятор, включила его и сказала мужу:
— Все в порядке, можешь пойти принять душ.
Тогда мой гость украдкой приложил палец к губам и подмигнул мне с видом сообщника. И снова я ощутил во рту противный вкус пластмассового печенья. Но женщина, проводив его взглядом, тихонько засмеялась.
— У него, наверное, самый настоящий бактериальный психоз, — проговорила она. — Вернется домой и не успокоится, пока не вымоет рук.
Хозяин и гость поменялись местами. В этой гостиной до предела заполненной ветром и светом, не было места магии опасностей и неожиданностей, здесь было царство бумажных кукол. Куклами, наверное, развлекалась женщина. Только ей могли быть дороги эти наивные и аляповато раскрашенные бумажные игрушки, которые висели, лежали и танцевали по всей комнате. И мне стало казаться, что вот теперь вся магия развеялась, как дым, и мой гость сделался таким же странно унылым и ни на что не годным, как маленький бумажный человечек, и несчастная женщина держит этих скучных бумажных человечков вместо золотых рыбок.
— Может быть, прохладительного?.. — приподнимаясь с места, заговорила женщина, но я перебил ее:
— Это ничего, что он был у меня так долго. Не имеет значения. А вот не надоела ли вам моя жена? Как-никак, минут сорок или пятьдесят…
— Ах, она у вас такая милая… — Женщина расцвела улыбкой и хлопнула в ладоши. — Вы ведь тоже ужасно добрый, сэнсэй, вы так подходите друг к другу.
— Значит, она все-таки посетила вас?
— Вы на меня сердитесь, сэнсэй? Вы, конечно, думаете обо мне нехорошо… Сказала, что приду за ним через тридцать минут…
— И солгали. Никогда бы не подумал, что вы занимаетесь такими глупостями. И вообще, может быть, вы мне скажете, с какой целью вы подняли весь этот тарарам?
— Вот ваша супруга очень хорошо это поняла. Что ж, женские заботы у всех одинаковы. Видите ли, на моего мужа положиться совершенно невозможно, но ведь не собака же он, не могу же я его оставить. И вдобавок, раз уж мы вместе живем, я все-таки женщина и я его люблю…
— Говорите, пожалуйста, конкретно. С какой целью вы меня обманули?
— Потому что мне его жалко.
— Жалко?
— Ему так нужен товарищ! Все равно кто. Ему необходим собеседник.
— Ладно, пусть будет товарищ.
— Но если бы вы не стали с ним разговаривать, сэнсэй, вы бы не сделались его собеседником…
Через полуоткрытую дверь послышался шум воды, льющейся из душа. У этой женщины блузка была какого-то странного романтического покроя, она царапала мои нервы, как бормашина — десну.
— А почему этим должен заниматься именно я?
— Об этом я особенно не задумывалась. Просто сегодня утром он услыхал сообщение о ракете и страшно разволновался. По-моему, он испугался, что все его мечтания пойдут прахом. А он же человек, ему захотелось поговорить с кем-нибудь. Ему необходим был товарищ, все равно кто. Ребенок, например, если ему не с кем играть, начинает плакать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
