поэзии Стариковского родственен found poetry, отыскивающей поэтическое в не-предназначенном-для-поэтического. Но Стариковский работает не с цитатой, а с собственной оптической настройкой: «я тоже в трещинах лежу и вижу / кривую шляпу мусорного бака». Видеть поэтическое в неприглядном – умение, которое иногда порождает выспренность, даже позу: мэтр такой позы – Бодлер, таковы, например, многие стихи Ходасевича. Но у Стариковского эта интонация проглядывает лишь изредка: «я сам листаю эту осень / с мучнистым солнцем вдалеке, / и мне не нужно встречных жизней / с собачками на поводке». Осень, основное время этой книги, – повод скорее для меланхолии, для того, чтобы отметить, как живое становится неживым, констатировать: «я бы здесь прожить не смог».тихо, тихо, ветвь о воздухтрется, трется докрасна,и накапливает опытпрелости, – осенний шепотобмирщения, слюнаветра, прах его и запах.туча, туча грозовая,с придыханием летит,лист упавший подгнивает;едет поезд, замываясобственный свой шум, течетречь, как небо, неживая.
К бедному и осеннему репертуар «Птицы разрыва» не сводится – резкие и богатые деталями пейзажи Флориды оказываются не менее благодарной задачей для объектива, а среди претворяемого не-поэтического есть и собственно проза: одно из стихотворений – развернутое описание скверного романа. А вот диалог Стариковского с поэтами прошлого, от Горация до Фроста, – это не пересказ и, опять же, не цитирование, а попытка понять, письмо-как-чтение.
Демьян Кудрявцев. Русский как иностранный. М.: Культурная инициатива, 2022
Горький
Новая книга Демьяна Кудрявцева – долгий гимн тесноте стихового ряда, установлению сверхплотных связей между словами: это версификационно изощренные и очень насыщенные, даже перенасыщенные тексты. Из авторов, работающих в схожей манере, вспоминаются Дмитрий Бак и Алексей Королев, но, пожалуй, самая очевидная фигура сравнения – покойный Алексей Цветков, на чью просодию во многих стихотворениях Кудрявцев ориентируется вполне явно, особенно в сочетании с амбивалентным мотивом смертности: «а что не доживу тогда ребята / пускай стучат пустым по полному стеклу / пускай они сидят до петухов девятых / и русский мой язык чтоб вынесли к столу // все больше танцев нет прости меня родная / на обороте медленно прочти / вся жизнь моя как та переводная / картинка вот и выцвела почти», или: «спят покрыты коркой ледяною / видят там не нас пришедших вслед / а совсем иное неземное / то чего и после смерти нет».
Вместе с тем Кудрявцев не замыкается в одной манере. Эмоциональная палитра книги «Русский как иностранный» – скепсис, сарказм, иногда жестокое отчаяние,– как в балладе, переиначивающей английский детский стишок про Человека – Скрюченные ножки:
Скучен но не прочен бытСкрючен даже если сытСсыт что будет бит и скрученВынут из нечистых брючинИ внимательно изученСрам его который стыд.Скрючен город и державаВсе победы одержалаУкороченным стволомТычат в спину те что кручеПартизаны душат дучеИ коричневые тучиПроплывают за стеклом.<…>Все мы скрючены по поясВсе мы вздрючены по полюсТихо стонет мегаполисНо уверенно впередЗа створоженным туманомЗа далеким на фига намСветит месяц талисманомПоезд едет песня врет.
Из этой цитаты видно, что важнейший прием для Кудрявцева – постоянная паронимическая аттракция, держащее читателя в напряжении жонглирование близкими по звучанию словами с одновременным сопряжением их смыслов; не оставим без внимания и богатую звукопись: «спит за занавесью недоросль / зреет водоросль в пруду / почтальон приносит ведомость / я на промысел бреду» и т. д. В этой детальности, напоминающей гиф-картинку с бесконечно приближающимся и открывающим новые подробности пейзажем, скрывается и проблема – на которую указывает в предисловии к книге Дмитрий Кузьмин: «Что-то из этого, перечитав несколько раз, можно объяснить – зачем оно так и что это меняет; остальное, может быть, сделано по принципу „потому что могу“. <…> Вся формальная изощренность этих и подобных приемов возникает каждый раз как в первый раз и не дает никаких прогнозов по дальнейшему движению текста». Кузьмин в качестве ответа на вопрос «И что из этого следует?» предлагает обратиться к завершающему книгу разделу переводов – где техника Кудрявцева, соответствуя разнообразию поэтик переводимых авторов, в самом деле размыкается, Набоков в самом деле синтаксически (но не всегда рифменно) похож на Набокова, Саймон Армитидж звучит совсем по-другому, а хрестоматийные до затертости стихи Фроста Кудрявцев пытается приспособить под собственные звуковые механизмы. Но логичнее все же искать ответ не в переводах, а в оригинальных стихотворениях: в какой-то момент можно обнаружить, что ладные и вместе с тем горькие перечисления образуют портрет поколения. Этим приемом пользовался Тимур Кибиров в поэме «Сквозь прощальные слезы»; у Кудрявцева это получается лаконичнее и импрессионистичнее:
Только я рожденный домаБез спринцовки и кондомаМокрой плесени гортаньТрудной похоти истомаFull of liver kidney stomachКто не может по-простомуТот пойди меня достань.Плоть последних коммуналокСыть и несыть глоток алыхПыль на гипсовых панеляхВорс фланели без крахмалаПодтянувшись на гантеляхВынул ножик из пеналаНас таких осталось малоБойся нас рожденный днемМы в дугу тебя согнем.
Где-то там, в этом крошеве, привязанном больше ко времени, чем к пространству, – корни, опора, из которой растет самостояние «я» – при том, что к «я» как к предмету поэзии Кудрявцев подходит с осторожностью. «Я» отстраняется от неизбежного зла – но фиксирует его – ритмом заговора, словно пытаясь приладить себя обратно к истории:
награди меня бог глаукомы белкомнапои забродившим твоим молокоммы не в фокусе чтобы и не целикомкак ромашка с оторванным лепесткомне мелком восковым угольком войсковымрасковырянным в кровь языком
Предыдущий поэтический сборник Кудрявцева называется «Гражданская лирика». В новой книге гражданственность можно понять и как лавирование между причастностью/непричастностью, как постоянную работу некоего этического счетчика Гейгера. «опухшие колени и ладони, лежащие поверх чужих решений – нам это только кажется, поймите, нет разницы в градациях стыда, нет никаких пятидесяти оттенков, одним гнильем воняет покрывало прошедших лет, тоской военных сборов, кому из нас не повезло, что дóжил, пусть станет тем, кто это пережил». Собирание артефактов языка, свидетельствование о возможностях русской поэтической речи – это при таком раскладе параллельная задача. Но на самом деле она главная.
Евгений Никитин. Скобки. М.; СПб.: Т8 Издательские Технологии; Пальмира, 2022
Горький
В карьере Евгения Никитина было несколько этапов: сначала – достаточно гладкие стихи постакмеистической выучки, затем – сатирические верлибры о быте литературной тусовки и трагикомических случаях из жизни автора. Параллельно Никитин стал прозаиком – его роман в рассказах «Про папу» как бы продолжал второй поэтический этап, перед нами были обаятельные и скорее грустные, чем веселые истории неприкаянного героя-аутсайдера с пестрой биографией (при том, что автор этих историй обладает солидной литературной репутацией, в частности как основатель «Метажурнала», одной из самых живых виртуальных поэтических площадок). В никитинских прозаических текстах есть изрядная доля преувеличения и вымысла, но в их основе – зерно реального абсурда. Поэтическая книга «Скобки» пересобирает все эти ипостаси. Возвращается
