Когда враги отступили и Хьялти понял, что грядет новый перерыв в битве, он побежал в направлении города. Надо было спешить, перепрыгивая через убитых и умирающих, скользя в лужах крови, от которых подымался пар, и распугивая птиц, раздиравших падаль. Он промчался через распахнутые ворота, вниз по пустынным проулкам, мимо запертых дверей и захлопнутых ставень, за которыми дрожали в страхе женщины и дети, пока не достиг дома Бьярки. Двери были не заперты. Хьялти широко распахнул их и ворвался в комнату. Там было холодно и по-зимнему сумеречно. Огонь в очаге почти погас. Слабые отблески едва освещали угол, где сидела жена Бьярки, Дрифа дочь Хрольфа, прижимая к себе детей. На кровати лежал человек. Он был одет в кольчугу, но его меч был в ножнах. Человек пристально смотрел вверх.
Женщина вскрикнула и кинулась, чтоб остановить Хьялти, но тот ринулся вперед, не обращая на нее внимания, и, схватив лежащего за могучее плечо, закричал:
— Долго ли нам еще ждать лучшего из воинов?! Это неслыханно, что ты до сих пор не на ногах и не пользуешься силой своих рук, мощных, как медвежьи лапы! Вставай, Будвар-Бьярки, мой наставник, вставай, или я сожгу этот дом и тебя вместе с ним! Жизнь конунга в опасности! Неужели ты опозоришь свое доброе имя, которое с гордостью носил до сих пор!
Норвежец повернулся, потом встал, нависая над своим товарищем. Прежде чем ответить, он тяжело вздохнул:
— Ты не должен называть меня трусом, Хьялти. Я не ведаю страха. Никогда я не уклонялся ни от огня, ни от железа, и сегодня ты увидишь, что я все еще могу отважно сражаться. Всегда конунг Хрольф считал меня лучшим из своих воинов. Я пред ним в неоплатном долгу за его дочь Дрифу, что стала моей женой, за те двенадцать богатых усадеб, что он дал мне, и за многие другие богатства. Я воевал с викингами и разбойниками, вдоль и поперек объехав Данию, державу, что мы воздвигли на нашей крови, я был в походе против Адильса, и Агнар убит мной, и многие другие отважные воины…
Его речь, звучавшая так, словно он бормотал во сне, внезапно прервалась. Его взгляд обжег Хьялти, неожиданно ощутившего озноб.
Бьярки заговорил быстрее:
— Но теперь мы имеем дело с более опасным и великим колдовством, чем прежде. И ты сослужил своему конунгу плохую службу, ибо близится уже конец битвы. О, это произошло нечаянно, — продолжал он с печальным вздохом, — не потому, что ты не желал ему добра. Только ты и он могли помешать мне — как это и случилось — ибо всякого другого я бы убил на месте. Жаль, ибо теперь все должно свершиться, как суждено судьбой. И нет выхода из этого капкана, ведь я не смогу больше оказать конунгу Хрольфу ту помощь, что была мне под силу до твоего прихода.
Склонил Хьялти гордую голову и промолвил сквозь непролитые слезы:
— Бьярки, кроме тебя и Хрольфа не было надо мной вождей. Лучше бы не говорил ты мне о том, что я совершил.
Норвежец надел шлем, и Дрифа подошла к нему. Он взял ее руки в свои.
— Больно мне оттого, что больше мы не свидимся. Береги наших детей.
— С таким отцом, — ответила она, — им не понадобится чужая помощь.
Он обнял детей. Держа один щит в руке, другой — закинув за спину, чтоб воспользоваться им, когда первый будет изрублен в щепки — норвежец последовал за Хьялти.
День клонился к ночи, когда Бьярки предстал перед конунгом Хрольфом и спросил:
— Приветствую тебя, мой повелитель! Где мне лучше встать?
— Там, где ты сам выберешь.
— Тогда я встану рядом с тобой.
И сверкнул, обнаженный, меч Луви.
Скороход примчался к конунгу Хьёрварду из черного шатра, где находилась королева Скульд. Конунг вглядывался в сумрак, но нигде больше не было видно рыжего медведя, как будто его никогда и не было. Ободренный, он приказал сообщить своим воинам это радостное известие.
Хьёрвардова рать продвигалась вперед медленно и недружно. Она понесла серьезные потери, ведь в ее рядах было немало трусов. Гораздо меньше пало защитников Лейдры, а те, кто остался жив, были по-прежнему отважны и свирепы. Но все-таки — может быть из-за того, что колдовство внушало им больше ужаса, чем даже воины Хрольфа — мятежники вернулись на поле брани.
В одиночестве, и все же не одна, королева Скульд гадала, разбрасывала кости, покрытые рунами, и размахивала своим колдовским посохом. Огонь взмыл ввысь, и всякая нечисть заклубилась в дыму и в облаках пара над кипящем котлом.
Прямо из рядов дружины Хьёрварда выскочил жуткого вида вепрь — серый, как волк, и, огромный, как бык. Земля дрожала под его копытами, клыки сверкали подобно мечам, дикое рычание и вой вселяли ужас в слабые души.
Датские псы окружили вепря. Заливаясь лаем, они взяли его в кольцо. Зверь поворачивал свою морду то вправо, то влево, разя и калеча тех, что были ближе. Вскоре все боевые псы, изорванные и раздавленные, лежали валом вокруг него. Дольше всех Грам висел у него на горле. Но кабан яростно подбросил пса вверх и, когда тот упал, пронзил его насквозь своими клыками.
И тогда кинулся вперед страшный зверь. Из щетины его полетели стрелы. Ни один щит не мог спасти от них. Под напором этой сверкающей смерти дружинники конунга Хрольфа падали как подкошенные. В их рядах появились прорехи, которые некем было заполнить.
Свипдаг начал раскручивать свою секиру над головой.
— Сомкнитесь! — рявкнул он. — Убейте эту нечисть, прежде чем она доберется до конунга!
Он бросился вперед. Кречет Хайбрикс парил над его головой.
Стрела поразила Свипдага в левое плечо. Он продолжал крутить свое оружие, готовый в любой момент раскроить череп вепрю. Два ворона подлетели к Хайбриксу. Он отважно встретил их когтями и клювом. Неуязвимые, они забили ястреба до смерти. Глянул на них Свипдаг. Всего на миг отвел он взгляд единственного своего глаза от чародейского вепря, и тут же острые клыки вонзились в его живот. Высоко взлетело тело Свипдага в облаке кровавых брызг и долго падало вниз.
А вепрь прорывался сквозь боевые порядки Хрольфа Жердинки, проникал все дальше, сокрушая все на своем пути.
Но так было не везде. Только один фланг был смят, другой продолжал сопротивляться. Держался и центр, где сверкали клинки конунга Хрольфа, Бьярки и Хьялти.
Вскоре, однако, под натиском врагов смешались и другие шеренги королевской дружины.
Битва бросала воина на воина, шеренгу щитов — на шеренгу щитов, ярость находила выход в неистовстве, сталь рассекала воздух со свистом, отовсюду сыпались удары.
Тяжело дыша, сраженные падали на окрашенную кровью мерзлую землю, над которой сгущались морозные сумерки.
Громче, чем вепрь, рычал Будвар-Бьярки. Его звенящий меч метался, как ураган, сокрушая всех и вся. Там падала голова, рука или нога, щит или шлем отлетал в сторону вместе с костями его владельца, но, на место павшего становился новый воин — и руки Бьярки были в крови по самые плечи. Он не желал ничего другого, как только убить побольше врагов, пред тем как сам он падет.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
