Сотрудничество с либералами также развивалось не без серьезных проблем. События, связанные с принятием имперского военного закона, позволили Бисмарку одержать убедительную победу над своими союзниками, однако в то же время продемонстрировали определенные пределы, дальше которых он не мог рассчитывать на их поддержку. В свою очередь, Национал-либеральная партия начала утрачивать внутреннее единство и потому становилась все менее надежной опорой. Несмотря на то что в 1875 году был принят весьма прогрессивный по своему духу закон о прессе, Либеральная эра начала клониться к своему закату.
Одновременно Бисмарк начал искать пути выхода из Культуркампфа. Еще в 1875 году в одной из своих парламентских речей канцлер заявил, что возлагает свои надежды на приход «мирного папы (…) который готов позволить другим людям жить по их усмотрению и с которым можно будет заключить мир» [483]. И действительно, в дальнейшем борьба с католической церковью была остановлена. Репрессии против непокорных священников были прекращены, впоследствии наиболее жесткие меры были без лишнего шума отменены.
Прекращение Культуркампфа вызывает у историков не меньшие споры, чем выяснение причин его начала. Однако почти все сходятся в одном пункте – кампания закончилась поражением «железного канцлера». Часто говорится о том, что Бисмарк вынужден был закончить борьбу с католической церковью из-за полной неэффективности мер, которые он принимал против своих оппонентов. Влияние партии Центра не только не сократилось, но даже выросло. Возмущение Культуркампфом не только среди широких масс католических верующих, но даже при императорском дворе нарастало. Даже некоторые либералы, изначально поддерживавшие наступление на влияние религиозных организаций, к середине 1870-х годов стали рассматривать проводимую кампанию куда более скептически, видя в ней наступление безжалостной государственной машины на права человека.
Все эти обстоятельства, разумеется, имели место и вносили существенный вклад в решение Бисмарка завершить Культуркампф. Однако не следует забывать о том, что сокрушение партии Центра и католической оппозиции в стране было лишь одной из целей проводимой политики. Другой, возможно, даже более важной целью стала консолидация либерального парламентского большинства вокруг проводимой главой правительства политической линии. В первые годы существования новой империи, когда во многом определялось направление ее дальнейшего развития, это имело особое значение. И здесь Бисмарк сумел добиться ощутимого успеха – в период Культуркампфа он мог во многих вопросах навязать свою волю парламентскому большинству, готовому пойти на весьма серьезные уступки. Либералы были готовы сотрудничать с Бисмарком, и в дальнейшем инициатором завершения Либеральной эры во второй половине 1870-х годов выступил сам «железный канцлер». Именно это решение во многом стало причиной прекращения Культуркампфа. Последний сыграл роль небезызвестного мавра, который сделал свое дело и мог убираться восвояси.
Разумеется, как на это часто указывают критики Бисмарка, Культуркампф привел к определенному расколу немецкого общества, в котором часть граждан была публично объявлена врагами и противопоставлена всем остальным. Однако это можно ставить «железному канцлеру» в вину, но нельзя считать провалом его политики. Бисмарк изначально строил свой курс, опираясь на противоречия, сталкивая различные группы интересов и удерживая за счет этого в своих руках ключевую позицию. Он вовсе не был «отцом нации», заботящемся в первую очередь о единстве общества и самосознании граждан. Он был политиком, стремившимся к сохранению власти, проведению в жизнь своей линии и не стеснявшимся пользоваться для этого всеми имевшимися под рукой инструментами.
Раскол германского общества касался и лично фигуры Бисмарка. Для одних – таких было меньшинство – он являлся чудовищем, нарушителем установленных порядков, гонителем истинной веры или прислужником эксплуататоров. Однако для большинства немцев Бисмарк являлся безусловно положительным героем. Он еще не стал тем символом германского единства, каким окажется в ХХ столетии. Однако его популярность была весьма велика. Германские университеты один за другим избирали его почетным доктором, а города – почетным гражданином. В его честь продолжали называть все, что только можно – от улиц до селедки. Художники рисовали его портреты, множество людей присылали ему подарки ко дню рождения. Бисмарк прекрасно умел использовать эту популярность, однако не предпринимал никаких усилий для ее увеличения и в целом относился к ней равнодушно. Он был честолюбив, однако не тщеславен. Многочисленные почести порой даже раздражали его. Известна история о том, что, получив после победы над Францией звание генерал-лейтенанта, он раздраженно спросил: «Ну и что я могу на него купить?» [484]Ему совершенно не нравилось ощущать себя живым памятником, и он частенько жаловался на то, что даже на своем любимом курорте, в Киссингене, вокруг него постоянно собирается толпа почитателей и зевак.
По этой же причине он стремился избегать светских мероприятий. Бисмарк предпочитал общение, которое носило бы в первую очередь деловой характер. В своем берлинском доме он еженедельно устраивал «парламентские вечера», на которых приглашал депутатов. Здесь он умел быть радушным и гостеприимным хозяином. В спокойной, домашней обстановке обсуждались животрепещущие политические проблемы, принимались решения, которые затем становились предметом обсуждения в рейхстаге и прусской палате депутатов.
Семейство Бисмарков по-прежнему обитало в служебной квартире, находившейся на верхнем этаже здания министерства иностранных дел. К дому на Вильгельмштрассе примыкал обширный сад, по которому «железный канцлер» любил прогуливаться. Старые деревья по-прежнему были для него лучшими собеседниками. Посетителей глава правительства принимал в небольшом, скромно обставленном кабинете, главным предметом мебели в котором был огромный письменный стол. Простота и лаконичность обстановки, в которой работал крупнейший государственный деятель тогдашней Европы, поражала современников. По словам одного из посетителей, ни один французский префект не удовлетворился бы столь скромными условиями.
Возможно, поэтому в 1874 году от лица правительства было приобретено соседнее с министерством иностранных дел здание – дворец Радзивиллов, в котором имелись более приспособленные в первую очередь для больших приемов помещения. Спустя некоторое время, после масштабного ремонта, семейство Бисмарков перебралось туда. Однако и в этом здании помещения были лишены показной пышности. Та же скромность отличала внутреннее убранство принадлежавших «железному канцлеру» усадеб в Варцине и Фридрихсру. Мориц Буш, посетивший Варцин в 1877 году, вспоминал, что внутренности дома напоминают скорее дом зажиточного помещика, нежели замок титулованной особы.
Варцин, а затем и Фридрихсру по-прежнему играли большую роль в жизни главы правительства. Практически каждый год он проводил в своих имениях по несколько месяцев, объясняя это в первую очередь состоянием своего здоровья. По некоторым подсчетам, за 23 года своего пребывания в должности канцлера сначала Северо-Германского союза, а затем Германской империи он провел в поместьях в общей сложности 9 лет. В политических кругах столицы это вызывало частые жалобы на сложность ведения дел в отсутствие Бисмарка, тем более что последний, как уже говорилось выше, категорически не желал иметь заместителя ни формального, ни фактического. «Железный канцлер» говорил, что связь между Берлином и провинцией функционирует бесперебойно и он способен управлять имперской политикой из Варцина столь же успешно, как и из своего берлинского кабинета. Это было верно в том отношении, что плохое состояние здоровья затрудняло ему работу и в столице.
На самом деле постоянные отъезды «в деревню» имели для Бисмарка очень большое значение. Во-первых, они давали ему возможность не погрязнуть в решении тактических вопросов и в суматохе текущих дел. Во-вторых, они позволяли ему почувствовать себя сельским помещиком. «Железный канцлер» на самом деле достаточно болезненно относился к тому, что Лотар Галл называет «постепенным растворением частной сферы в общественной жизни» [485]. Политика была его всепоглощающей страстью, но поглощение происходило отнюдь не без сопротивления со стороны самого Бисмарка. Он любил играть со спасительной мыслью о том, что в любой момент может подать в отставку и уехать из суматошного Берлина. Прогулки по лесам, уеди нение в тиши комнат, инспекции окрестных полей – все это давало «железному канцлеру» возможность ощутить наличие своей приватной сферы, куда не было доступа политическим баталиям и интригам. Как писал Х. фон Кроков, «Бисмарк напоминал паромщика между двумя берегами. На одном берегу он находит прибежище в браке, семье и поместье, домашний уют и спокойствие сельской жизни. Однако его жажда деятельности и честолюбие не находят здесь выхода. С другого берега его манят деятельность, ответственность, взлеты и падения власти – и с этими приманками вновь вступает в противоречие стремление к уединению» [486]. Это противоречие, в свою очередь, не могло не сказываться отрицательно на душевном состоянии и физическом здоровье Бисмарка.
