6. Формирование категорий. «Зоологи неоднократно отмечали стремление шимпанзе классифицировать и соответствующим образом сортировать предметы обихода и игрушки или, например, фотографии людей и животных… Есть все основания полагать, что приматы и в повседневной жизни оперируют некоторыми „естественными категориями“».
Эта способность проявилась у шимпанзе и при обучении языкам-посредникам (с. 181).
7. Способность к узнаванию себя в зеркальном отражении (с. 225), умение «поставить себя на место другого индивидуума и понять его… намерения» (с. 234), способность представлять себя со стороны и «осознанно совершать действия, которые вводят в заблуждение партнера» (с. 233, 243).
8. Ориентация на местности по «когнитивной карте». При отыскании корма шимпанзе «гибко пользуются мысленным планом окружающей местности», позволяющим им «легко находить пищевые ресурсы, разбросанные на площади до 24 кв. км» (с. 93). Эта карта хранится в долговременной памяти антропоида и не зависит от его собственного положения на ней (с. 94).
4. Относительность системного представления. В результате интеллектуальной и языковой деятельности в мозгу человека формируются разнообразные структуры, интерпретирующие образы довербального представления действительности. В отличие от качественного (объективного) характера последних, эти структуры (некоторые из них мы разбирали выше при анализе системных значений слов) носят относительный, произвольный характер.
Например, было бы неверно думать, что обсуждавшаяся выше (§ 2.1) таксономическая структура ‘фруктовые деревья и их плоды’ является качественной, «объективной». Она — продукт относительной классификации элементов растительного мира. Так, вполне возможна и другая классификация, в которой, скажем, плоды дерева трактуются как дар богов, а не как очередной продукт его циклической жизни. Что касается шимпанзе, то он вообще может никак не объяснять себе причины возникновения бананов на дереве и лишь фиксировать периодичность их появления. Более того, получив банан из рук человека, он вообще может не связывать его с банановым деревом.
Точно так же относительна введенная в том же пункте классификация ‘рукотворные предметы, обеспечивающие пассивное и удобное положение тела человека’ (табуретка, стул, кресло и др.). Например, некоторые восточные культуры не знают таких предметов, как стул, кресло и т. п. Человек такой культуры, увидев стул, моментально зафиксирует его качественные характеристики: форму, твердость, цвет и др. Однако ни одной из таксономических характеристик данной классификации он не воссоздаст. В аналогичном положении оказывается современный человек, разглядывающий в музее древних культур предметы неизвестного назначения.
5. Теория интеллекта А. Бергсона. В некоторых существенных чертах излагаемая нами точка зрения согласуется с опубликованной в 1907 году теорией инстинкта и интеллекта французского философа и мыслителя А. Бергсона. По мысли Бергсона, «функцией интеллекта является установление отношений» [БЕРГСОН 2001: 164]. И далее: «… если рассмотреть, что в инстинкте и интеллекте относится к врожденному знанию, то окажется, что это знание в первом случае касается вещей, а во втором — отношений» (с. 161; курсив автора. — А. К.). Инстинкт и интеллект представляют собой два различных… способа познания. Первый непосредственно постигает предметы в самой их материальности… Второй не постигает в отдельности ни одного предмета; это лишь естественная способность соотносить один предмет с другим, одну его часть или один аспект с другой его частью или другим аспектом, — словом, выводить заключения, когда имеются предпосылки, и идти от известного к неизвестному (с. 161).
Следует, тем не менее, подчеркнуть, что отношения между элементами присущи как довербальному, так и системному уровням. Однако природа их различна: довербальному уровню свойственны прототипические (качественные) отношения, а системному — таксономические (относительные). Мы проиллюстрируем это соображение в следующем параграфе.
§ 4. Системное представление действительности и функция языка
1. Конфигурационные структуры системного уровня. Многие важнейшие структуры системного уровня носят неявный характер. Поэтому обнаружить и эксплицировать их удается лишь путем анализа языковых значений и их референций. Рассмотрим в качестве примера отношение партитивности («часть — целое»), описываемое сочетанием Y Х-а двух предметных существительных (Y — в именительном, а Х — в родительном падеже), которые называют два физически связанных между собой предмета, например, стена (Y) дома (Х-а), носик чайника, голова Ивана (но не отец Ивана — здесь Иван и его отец не связаны физически), см., например [Категория посессивности 1989: 45, 67].
Принято считать, что родительный падеж (генитив) выражает в этих употреблениях отношение ‘часть — целое (Y является частью Х-а)’: стена является частью дома, носик чайника — его частью, голова — частью Ивана. Однако простой анализ показывает, что такая трактовка мало что объясняет. Например, о прибитой к двери железной ручке нормально сказать ручка двери, считая ее тем самым частью двери, а о прибитом к стене крючке для одежды так не скажешь, выражение *крючок стены некорректно. Выражение дверь дома естественно отнести только к наружной двери, но не к двери, ведущей, скажем, из коридора в кухню, хотя она тоже является частью дома. Аналогично, выражение крыша дома вполне нормально, а *потолок дома — нет.
Как мы видим, просто физической принадлежности Y-а Х-у, его связанности с Х-ом недостаточно. Анализ показывает, что подобные выражения корректны, если предмет Y функционально подчинен предмету Х, несет какую-то из его непосредственных функций.
В самом деле, ручка выполняет очевидную вспомогательную функцию двери, а прибитый к стене крючок никакой функции стены не выполняет, поэтому, в отличие от выражения ручка двери, выражение *крючок стены аномально. Входная дверь дома также выполняет непосредственную функцию дома, тогда как внутренняя дверь (в кухню) функцию дома не выполняет, поэтому сказать дверь дома о входной двери можно, а о кухонной нельзя. Заметим, что о кухонной двери допустимо сказать дверь кухни, а о коридорной ?дверь коридора уже сомнительно, поскольку не вполне ясно, какую функцию коридора она выполняет (у коридора может и не быть двери). Аналогично объясняются и выражения крыша дома и *потолок дома.
Стало быть, генитивная форма Y Х-а выражает не отношение «Y — часть целого Х-а», а отношение «Y несет одну из частных функций Х-а». Более детально это можно выразить так:
(16) Y Х-а (конфигурационное значение) = ‘Предмет Х является функционально самостоятельным относительно предмета Y, который функционально подчинен Х-у и осуществляет одну из его функций’.
Дефиниция (16) дает пример конфигурации системного уровня, образованной предметом Y и его функциональной частью Х.
Естественно задаться вопросом: откуда носитель языка знает, когда можно, а когда нельзя употребить эту форму родительного падежа? Ведь заучить все случаи распределения функций между частями предмета невозможно. Остается предположить, что человек (его интеллект) автоматически «вычисляет» функции предмета и других связанных с ним предметов и тем самым конституирует функциональную самостоятельность и подчиненность предметов. Например, прибил человек ручку к двери или крючок к кухонной стене — и в его текущем системном представлении сразу же возникли отношения: ‘ручка функционально подчинена двери’ или ‘крючок функционально независим от стены’, причем совершенно безотносительно к его желанию высказываться по поводу возникших отношений. Если же такое желание и в самом деле возникает, нужные отношения уже давно сформированы и «готовы» для языковой референции (и экспликации).
Поэтому ребенок с определенного возраста самостоятельно начинает понимать, что выражения дверца / ящик письменного стола правильны, а выражения *стул / *книга / *ключ письменного стола неправильны, даже, если они называют стул, постоянно стоящий у стола, ключ от его дверцы или книгу, лежащую в его ящике.
Часто это объясняют тем, что ребенок действует по аналогии. Его один раз поправили, указав, что, в отличие от выражения сучок дерева, выражение *гвоздь дерева, отнесенное к гвоздю, вбитому в дерево, неправильно, и далее ребенок по аналогии отделяет правильные генитивные формы от неправильных. Это распространенный аргумент, который, ничего не объясняя, создает лишь видимость ясности. И в данном случае он сомнителен, ведь в отличие от дверцы или ящика стола, выполняющих его частные функции, стул, книга и ключ никаких функций собственно стола не выполняют. В то же время легко придумать предмет, в котором тот же (чужеродный) гвоздь будет его частью. Например, если вешалка представляет собой доску на петлях, в которую вбито несколько гвоздей в качестве крючков, вполне корректно сказать левый гвоздь вешалки. Не аналогия, а очевидная функциональная включенность гвоздя в предмет делает это выражение корректным.
