Ощущение какой-то неприятной влажности смешанной с перегаром – слезы и сопли в одном печальном флаконе, а самое главное, ощущение какого-то необъяснимого внутреннего противоречия, в котором мы с ним, как две недоступные друг другу планеты, пытаемся с помощью своих обитателей докричаться друг до друга с помощью радиомагнитных волн, но настроенных совсем в разных звуковых диапазонах, и даже совсем в разных временах…
Я погладил его по спине, чувствуя дрожь во всем теле. Человек умирал и признавался мне в этом, и совсем не чужой мне человек, а отец моей жены, и дед моей дочери, а по возрасту еще совсем молодой цветущий мужчина. Что я мог ему сказать?! Одно ласковое слово, один понимающий взгляд, и все!
Человек обладает в чувствах самым большим дефицитом, потому что окружающие его, пролетают мимо почти с реактивной скоростью, реактивной для любви и понимания.
Человек просто не успевает понять и полюбить другого, а ведь полюбить иногда это, значит, и простить!
Что я еще мог сделать в этот вечер для Филиппа Филипповича, который вместе со мной отжался от пола несколько раз, сделал сотни приседаний, проверил на физическую силу свое еще молодое, но уже так быстро и коварно умирающее тело, потом забрал меня из семьи, усадил в свой темно-синий «Мерседес С-500» с двумя холодильниками, телевизорами, в общем, со всеми богатенькими примочками, и повез меня всю ночь кататься по Москве.
На Тверском бульваре он посадил двух молоденьких проституток, с белыми, вытравленными перекисью водорода волосами, при мне заставил одну из них, сделать себе минет, а потом мы пьянствовали всю ночь. Филипп Филиппович что-то орал мне на ухо, но я его не слышал, два телевизора с изображением одной и той же Мадонны орали во всю мощь, моя проститутка тоже пыталась мне сделать минет, но я резко оттолкнул ее от себя.
Всю ночь мы пили с Филиппом Филипповичем, а они всю ночь по очереди делали Филиппу Филипповичу минет, под упрямо орущую Мадонну, и еще у меня было такое ощущение, что мы с моим тестем уже катимся вместе на тот свет, а остановиться никак не можем!
И какого черта я поехал с ним?! Неужели только для того, чтобы его пожалеть?! И ради этой смертной, никому необъяснимой жалости я наблюдал, как Филипп Филиппович давал за деньги глотать свое семя каким-то ущербным женщинам, проституткам, чье горло напоминало собою смрадный насос, готовый проглотить в себя весь этот несчастный мир.
– И ради чего мы живем?! – орал отчаянно веселый Филипп Филиппович, перекрикивая своей глоткой Мадонну, – хочешь быть счастливым человеком – трахайся! Хочешь быть несчастным – трахайся с самим собой!
Казалось, что своим криком он хотел оглушить все человечество. Голые бабы, разлегшиеся возле его ног, тоже пили и курили, и без конца о чем-то болтали между собой. Водитель «Мерседеса», больше всего похожий на робота, ехал по ночной Москве, совершенно ни о чем не думая, только следя за светофорами и дорожными знаками.
Неужели когда-нибудь и я буду что-то делать, ни о чем не думая?! Терять свое драгоценное время за какие-то деньги, которые я с собой на тот свет ни за что не заберу?!
Какая же скотина этот Филипп Филиппович, и сосущие по очереди его крайнюю плоть проститутки!
Я им ору, а они ничего не слышат, тогда я тяну за волосы проститутку, а она все равно сосет у Филиппа Филипповича, потому что она знает свое дело, а еще она готова за деньги на все, даже, несмотря на то, что она не хуже меня знает, что на тот свет она с собою тоже ничего не заберет!
Рано утром Филипп Филиппович будит меня возле нашего дома. Мы оба выходим из «Мерса» с опухшими мордами, и молча закуриваем. Говорить уже вроде не о чем, хотя Филипп Филиппович все же на прощанье мне прошептал, пожимая мою руку: «Мешает, Ося, не любовь, а ее отсутствие! Только одно отсутствие!»
Эту фразу я запомнил на всю жизнь, как и его грустное лицо, лицо, опущенное с мыслями в собственную Смерть.
Глава 34. Один Филипп на небе, другой на земле
Помню нашу последнюю встречу с Филиппом Филипповичем в клинике, где он лежал.
Я сидел у него в палате один. За окном было пасмурное небо, по которому бороздили темные тучи.
Природа как будто подчеркивала угнетенное состояние Филиппа Филипповича.
Он давно уже принимал наркотики, поскольку раковая опухоль уже дала метастазы.
– А ты хотел бы со мной поменяться ролями, – неожиданно улыбнулся Филипп Филиппович, – я бы тебе отдал все свои миллионы, а ты бы на мое место пошел?!
– А зачем?! Я и так получу ваши миллионы! – простодушно засмеялся я.
О, Господи! И почему я сказал ему эту фразу?! И почему так глупо и бестактно засмеялся?! Филипп Филиппович так поглядел на меня, и с таким шумом выдохнул из себя весь воздух, словно я окончательно лишил его жизнь всякого смысла!
– Простите, Филипп Филиппович, – прошептал я, – само как-то вырвалось! Честное слово, не хотел!
– Да, ну, тебя на хрен! – Филипп Филиппович глядел уже не в меня, а в потолок, будто там развернулась вся картина его земной жизни.
– Филипп Филиппович, но я ведь тоже когда-нибудь умру! И все умрут! И никто не будет жить! И неважно, сколько мы проживем, важно только то, что мы поняли, почувствовали с вами! Разве не так?!
Филипп Филиппович молча глядел в потолок, его губы беспомощно шевелились, произнося никому не слышимые слова, а из глаз текли слезы, губы даже уже не шевелились, а вздрагивали, как будто их кто-то дергал за невидимые нити. И весь он был такой худощавый, словно передо мной лежал скелет, обтянутой желтой кожей.
– Я сам хочу умереть, – наконец прошептал Филипп Филиппович.
И что было в этих словах, попытка обрести смелость перед лицом наступающей Смерти или смирение с готовностью покаяться за все свои грехи?
Я не был судьей Филиппу Филипповичу и не собирался им быть. Мне его было жалко, но в то же время я не хотел его прощать, и кажется, он это почувствовал.
– Вот умру, и ты меня сразу простишь, – неожиданно глубоко вздохнул Филипп Филиппович, и поглядел мне в глаза с какой-то странной и в тоже время теплой улыбкой, – простишь, Иосиф, даже если не захочешь, а все равно простишь!
– Да, что я, Бог, чтобы вас прощать?! – удивился я.
– Для меня ты Бог, Ося! – Филипп Филиппович схватил мою руку и крепко ее сжал, – и мы с тобой еще увидимся, и увидим то, что увидим! Оба увидим!
– Конечно, увидимся и увидим, – согласился я, пытаясь хоть что-то понять в его запутанной речи.
Молчание становилось тягостным, как и наша последняя в жизни беседа. Я уже чувствовал, что больше никогда его не увижу, своего дорогого родственника и своего же злейшего врага.
