«Ну вот, возвела напраслину Устинья на хорошую женщину, а ты и поверил», — стыдил я самого себя и больше не тревожил бабушку. Однако она сама вернулась к разговору на степи, когда мы набрали почти по ведру крупной, жарко-духовитой клубники.
— Ужо по совести, то меня, Васько, колдуньей-то бы звать. И травы знаю, и заговоры-наговоры всякие, присухи да отсухи…
— Бабушка, так ты же травами лечишь, а не словами! — возразил я, и Лукия Григорьевна рассмеялась.
— Правильно, Васько, травами, а не языком! А вот у самой-то Усти глаз дурной, урочливая она. От ее-то глаза нужно беречь робят маленьких и живность новорожденную. Взять твоего отца. Еще до войны дело было, в Барабе вы жили тогда. Приезжали Иван с Варварой в гости к нам на праздник. Только Иван из бани пришел и чай с костянкой стал пить, а Устинья на порог. Не помню, зачем она прибегала, да как сейчас слышу: «Гляди-ко, Лукия Григорьевна, какой Иван у тебя баской, свежий!»
Убежала Устинья, будто ветром выдуло, а с Иваном плохо стало, еле-еле травами отпоила. Она сама, Устинья, знает теперь о себе и не велит людям казать ей малых детишек и живность малую. Мол, подивуюсь и… изурочу, испорчу.
…Все-таки не вытерпел я и рассказал сестре про Устинью и Марию Терентьевну, а от нее и мама узнала. Только не заругала меня и даже не посмеялась. Она навыбирала полное блюдо покрупнее карасей, завязала в платок и позвала меня:
— Пойдем, Вася, к Марии Терентьевне, захворала твоя колдунья и рыбки заказывала через своего Ивана. Большая она любительница рыбки! Потому и невод завела, а что живьем мелких карасиков глотает — видно, глянется. Пошли!
Мария Терентьевна не убереглась на складе. Пашка Андриянов привез на пароконной бричке рожь, оставил лошадей без присмотра, а сам купаться полез в озерко. Лошади стояли-стояли и потянулись к зерну под навес. Если б не подоспела кладовщица, опрокинули бы они бричку с зерном посреди ограды. И лошадей вовремя остановила, и бричку подперла плечом. Всего-то и миг попридержала, парни и бабы подоспели, а надсадилась, слегла.
Мы ее нашли в прохладном чулане на старенькой деревянной кровати — слабую, потемневшую с лица и с виноватой улыбкой:.
— Ой, Варя, нажила, дура хромоногая, заботы людям! Дочка Лида печалится, Иван мой переживает, а Василько, сынок, с фронта письмо прислал — о моем здоровье спрашивает. Я им баю: «Отпишите, жива-здорова, скакаю-прыгаю, его жду с победой!»
— А развеселить тебя, Терентьевна? — прищурилась на меня мама.
— И так взвеселили. Спасибо, что попроведали, за рыбку спасибо!
— Да вон Вася мой интересуется: колдунья ты или нет? Устинья Грачева давненько при нем так тебя обозвала.
Мария Терентьевна приподнялась на постели и долго, охая и морщась, смеялась над мамиными словами. Потом утерла глаза, отдышалась и серьезно заговорила:
— Прямо беда мне с неводом! Раз ребята рыбы помногу вытаскивают, вот и решили, будто я слово какое-то знаю. Колдунья — и все тут! До войны все добро рыбачили, и не лез на глаза улов нашим неводом. Твоего Ивана никому не приходило на ум назвать колдуном, а он то ли не рыбак! Возами карасей ловил! А дело-то, Варя, вовсе и не в слове колдовском, и не в неводе.
Мария Терентьевна перешла на шепот, и я навострил уши: если и верно не колдунья кладовщица, то все равно откроет тайну своей удачливости, и придется носить ее в себе, как многое, о чем нет-нет да заговорят при нас взрослые.
— Надо кормить рыбу.
— Как кормить, чем?! — удивилась мама, и не меньше, чем колдовскому слову.
— Чем? А хлебушком, — спокойно ответила Мария Терентьевна.
— А-а-а, — протянула мама. — Да где возьмешь хлебушко-то, где? До войны отец всегда клал в морды и манишки куски хлеба, а детыши у манишек толченой картошкой намазывал. Конечно, караси и гольяны любят приманку. Добро ловились! И теперь мои ребята маленько вареной картошки, а то и кожуры подбросят в ловушки — тоже лучше рыбка идет. А тут в озере, да чтоб еще хлебом в войну…
Мама развела руками и посмотрела на Марию Терентьевну, не шутит ли она?
— Где хлебное взять, ежели сами забыли про хлеб, на траву перешли? И велик ли паек у нас, к празднику на блины копишь да копишь. Нет, что-то не пойму я тебя, Мария, — сокрушалась мама.
— Ой, на грех, на грех меня понуждают прозванием! — с легким стоном пошевелилась Мария Терентьевна и оглянулась на узкое, в полтора бревна пустое окошечко чулана.
У нас тоже прорублено в чулане такое же для продува. И до войны дядя Андрей чуть не увяз, доставая нам калач из чулана: мамы с тятей не было дома, куда-то уехали и винтовой ключ от «конского» замка забыли оставить в пазу избяного зауголка. А мы до рева есть захотели и к бабушке почему-то отказались идти. Потом полкалача дядя Андрей спрятал под копну сена на конюшне.
Побегали-поиграли по сугробам до вечера, а когда снова пришел дядька, попросили достать хлеб из сена. Влезли по плетню на сарай, оттуда крышами пробежали на конюшню, дядя Андрей сунул руку под сено и растерялся:
— Робята, а где хлеб-то? Не ели без меня?
— Не-е, дядя Ондрей! — хором крикнули мы с братом Кольшей.
— Фу ты, полкалача же оставалось, — задумался он, но лишь выпрямился во весь свои огромный рост, свистнул: — Э-э, все ясно! Джек слопал, ворюга.
Дядька схватил ручищами бабушкиного любимца бульдога, и не успели мы пожалеть вороватого Джека, как тот улетел на сугроб у черемухового куста. И вовсе не ушибся, тут же вскочил на лапы и рванул домой через огород. А дядя свистал, орал и смеялся, и нам было весело, и полкалача не жалко. Это тогда, нынче бы…
Я не успел сглотнуть слюну, вздрогнул от шепота кладовщицы.
— Варя, сама знаешь, не токо зерно, а и отходы с жабреем не унесешь. Сгниют, а нельзя, живо изгадаешь на принудиловку. Война… Ну я по потемкам возьму и вывалю в озеро с амбарского берега то пудовку, то плицу. Карась — рыба хлебная, ишшо тятя-покойник говаривал и рыбу зерном приваживал.
Вот и все колдовство! Рыба кормится, потому и лезет к амбарам. Мое дело не проворонить карасиное руно, увидать, когда зарябит вода кругами, и парней постарше созвать, невод им доверяю да указываю, куда заводить. Глядишь, ведер десять-двадцать натаскают парни — всем рыбы довольно. А нам-то, на троих, много ли надо?
Карасиков глотать баушка Погорельская приучила. Возили меня родители к ней за Шадринск, какую-то порчу выживала она из моего нутра. У нее жила и хоть мала была, а помню — шибко сперва не лезли живые, с чешуей карасишки, блевала с кровью. Только все равно привыкла, счас за всяко просто проглатываю. Твои-то робятки пущай у амбаров ловят. Ладно?
