— Похоже на то.
Он коротко хмыкнул.
— Джейн, моя дорогая Джейн, родись ты мужчиной, какой бы из тебя получился чудесный герцог, блестящий полководец, защитник Англии! Была бы главой семейства, а так пропадаешь зазря. Твоим талантам просто негде развернуться!
Довольно улыбаюсь. Какое расстояние прошла я от дней моего позора до этой похвалы из уст герцога! Не зря он все это говорит.
— У меня есть одна просьба. — Надо пользоваться удобной минутой.
— Да? Чуть не сказал — проси чего хочешь.
— Я знаю, герцогство вы мне дать не можете.
— Ты и так леди Рочфорд, — напомнил он. — Одну победу мы одержали, многое потеряли, но твой титул — часть наследства Болейнов — при тебе.
Я не стала говорить, что от титула мало проку, коли замок, что носит то же имя, занят сестрицей мужа и ее отродьем.
— Кажется, мне пора подумать о новом титуле.
— Каком? — удивился герцог.
— Подумываю о повторном замужестве, — набралась я смелости. — Хотела бы заключить, на пользу семье, достойный союз с другим знатным семейством. Установить связи, прибавить величия, укрепить наше будущее и получить более высокий титул. Ради семьи, милорд, ради семьи. Вы всегда хорошо выдаете родственниц замуж, а я как раз подумываю о новом замужестве.
Герцог отвернулся к окну, я не вижу его лица. Он довольно долго молчит, а когда поворачивается — не понять, что у него на уме, лицо спокойное, ровное, скрытное, словно нарисованное.
— Есть у тебя жених на примете?
Я качаю головой.
— Так далеко я не загадывала. Пока это просто просьба — может, вы подумаете, какой союз пришелся бы на пользу нам — семейству Говард.
— А какой титул пришелся бы по вкусу тебе?
— Мне бы хотелось быть герцогиней, — честно признаюсь я. — Мне по вкусу горностаевый мех. И я не прочь зваться вашей светлостью. Неплохо бы иметь свою землю, на мое имя, а не только на мужнино.
— И почему мы должны заботиться о подобном союзе? — спрашивает он, будто заранее знает ответ.
— Потому что я буду родственницей следующего английского короля, — шепчу еле слышно.
— Так или иначе? — Он, похоже, вспоминает о больном короле — лежит, откинувшись на подушки, а бедная девочка обхаживает его из последних сил.
— Так или иначе, — повторяю я, вспоминая о юном Томасе, все ближе подбирающемся к постели королевы, молодом глупце, чье вожделение — только часть нашего плана.
— Я подумаю о твоей просьбе.
— Я бы хотела снова выйти замуж, — повторяю я. — Моя постель давно пуста.
— У тебя тоже есть желания? — Он удивлен, словно желания не пристали змее с холодной кровью.
— Как у любой женщины. Я хочу мужа, хочу родить еще одного ребенка.
— Но тебе надо, чтобы муж был по крайней мере герцогом. — Дядюшка слегка улыбается. — И притом богатым.
— Да, пожалуйста, милорд, — улыбаюсь я в ответ. — Я не дура какая выскакивать замуж по любви, как некоторые известные нам особы.
АННА
Ричмондский дворец, апрель 1541 года
Расчет, а сказать по правде, и крупица тщеславия привели меня на Рождество ко двору. Разумно было напомнить королю, что я его новая сестра. Но страх быстро погнал меня обратно в Ричмонд. Теперь подарки и празднества позабыты, а страх остался. Рождественское веселье кончилось, Великим постом король пребывал в дурном расположении духа, оставалось только радоваться — я далеко, при дворе меня забыли. Не стану навещать короля на Пасху, тем более не приму участия в летнем путешествии. Я боюсь Генриха: в нем соединились и деспотизм брата, и безумие отца. Мне знакомы эти бегающие, подозрительные глаза. Он не заслуживает доверия. Ныне уже все придворные поняли — их король постепенно теряет власть над собой.
Начались нападки на реформаторов, протестантов и лютеран, теперь уже и вера, и чувство самосохранения твердят мне одно и то же — надо идти прежним путем, вернуться к старой церкви. Принцесса Мария — вот пример для меня. Но даже без нее я преклоню колени, приму причастие, поверю — вино претворилось в кровь, а хлеб в плоть. При Генрихе в Англии слишком опасно думать иначе.
Во времена могущества и процветания он потворствовал своим страстям, а теперь озирается, как дикий зверь, чуя опасность. Не будь он королем, его объявили бы сумасшедшим. Женился на молоденькой, а через пару месяцев только и ищет, кого бы сжечь на костре. Казнил своего лучшего друга и советника в самый день свадьбы. Безумный, опасный человек.
Вбил себе в голову — существует протестантский заговор и заговорщики хотят нового короля. Герцог Норфолк и архиепископ Гардинер обязаны сохранить существующую церковь — ограбленную, но по сути католическую. Реформы необходимо притормозить. Малютка Китти возразить не может, она не понимает ничего, боюсь, даже не знает, что написано в ее собственном молитвеннике. Следуя их советам, король обязал епископов и даже приходских священников выслеживать по всем церквям Англии тех, кто не выказывает должного уважения к причастию, обвинять их в ереси и сжигать на костре.
Раньше в Смитфилде, на мясном рынке, забивали скотину. Теперь тут мучают людей. Целый склад хвороста и столбов — тех, кого в угоду Генриху отыщут церковники, сожгут на костре. Никто не произносит слово «инквизиция», но это настоящая инквизиция и есть. Молодежь, невежественные крестьяне, дурачки и пара-другая действительно убежденных протестантов — снова и снова им задают богословские вопросы, от смущения и страха они начинают путаться, тогда их объявляют виновными и тащат на костер. И все это по приказу короля, отца народа!
Люди толкуют о Роберте Барнсе. Когда его привязывали к столбу, он спросил шерифа: «За что я умираю?» Только шериф и сам не знал, что ответить. И толпа вокруг не знала, и сам Роберт Барнс не знал, хотя огонь уже лизал ему ноги. Он не нарушил закон, не сказал ни слова против церкви. Он не был виновен ни в каком преступлении. Как такое могло случиться? Как прекраснейший король христианского мира, защитник веры, светоч народа мог превратиться в такое — я едва осмеливаюсь произнести это слово — чудовище?
Дрожу как от холода, хотя в спальне тепло. Почему счастье обернулось злом? Почему он так жесток к своему народу? Почему его гнев так непредсказуем? Как кто-то еще осмеливается оставаться при дворе?
ДЖЕЙН БОЛЕЙН
Хэмптон-Корт, апрель 1541 года
Подходящая особа для дельца с королевой у нас есть, и мне почти не надо подогревать этот романчик. Девчонка так и пылает, совсем потеряла голову от любви к Томасу Калпеперу, да и он совершенно сошел с ума. Нога у короля болит не так сильно, после Пасхи он стал чаще выходить. У нашей парочки немало возможностей видеться, король сам нередко сводит их вместе: то приказывает Томасу танцевать с королевой, то посылает ее за карточный стол в его компании. Калпепер нравится королю, любимый постельничий сопровождает монарха повсюду, королю в радость его обаяние, быстрый ум и хорошенькая мордашка. Отправляясь к королеве, король всегда берет с собой Томаса, он любит, чтобы они оба были под рукой. Не будь он так ослеплен собственным величием, сообразил бы, что из всего этого выйдет, но он в восторге от их трио, клянется и божится, что Томас напоминает его самого в молодые годы.
