Все приводило ее в восторг: плавность его движений и сила мускулов, покрывающий кожу пот, исходящий от тела жар, естественная мощь и умение растягивать удовольствие.
Она продолжала исследовать его тело: ощупывала его бедра, проводила ладонями по спине, сжимала его плечи — и непрестанно двигалась: к нему… от него… снова к нему… Ее суть расширяла свои границы, обновлялась по мере того, как она стряхивала с себя годы томления и разочарования.
А Дэвид все двигался, неутомимый в своей мощи, ненасытный в своем желании. В его глазах сверкала страсть, его зубы скрипели — он упорно сдерживал себя. Он дарил ей свое внимание — целиком, безраздельно, — прислушиваясь к ее реакции, игнорируя собственную, побуждая ее подняться к пику наслаждения.
Ее захватила безжалостная буря, кровь закипела в венах. Что-то сломалось глубоко внутри нее, засосало ее в вихрь исконной ярости, центром которой был Дэвид. Маргарита потрясенно сомкнулась вокруг Него, увлекая в самые сокровенные свои глубины, лаская его мощными внутренними волнами. Она взяла его, как он взял ее, сдалась и одновременно одержала бесспорную победу. И в то же самое мгновение она ощутила его в полную силу, когда он вошел в нее в последний раз, восхваляя ее, словно хотел, чтобы они стали единым целым.
И он сделал это, ему удалось: пока кровь с ревом неслась по их венам, биение их сердец совпало и слились в одно, и они стали дышать в унисон. Дэвид поцеловал Маргариту, прошептал ее имя. Он взял будущее в узду, защитил любимую от всех «завтра», сделав эту ночь, это мгновение достаточно долгим, чтобы оно могло длиться целую жизнь.
* * *
Дэвид лежал на кровати, опершись на локоть и любуясь спящей Маргаритой. Из открытого окна в комнату сочился серый свет, предвещавший скорое наступление утра. Легкий ветерок пах древесным дымом, и лошадиным навозом, и зеленой травой. Он должен был встать и отправиться в путь, но никак не мог найти в себе силы подняться.
Он не хотел оставлять ее: ни теперь, ни когда-либо вообще.
Матерь Божья, какая же она отважная и заботливая, неимоверно умная, взвешенно-страстная! Ни одно из ее качеств не было слишком явным, или обдуманным, или направленным на то, чтобы понравиться, — и однако же его влекло к ней, словно в спину толкал ураганный ветер. Он знал более привлекательных женщин, но ни одной, которая бы так его заинтриговала. Ни одной, которую он бы мог любить вечно.
Он старался быть с ней как можно более нежным, но боялся, что слишком утомил ее. Он никак не мог ею насытиться. Они выкупались вместе, поели вместе, затем он взял ее во второй раз, в третий, в четвертый. В первые часы после полуночи он так погрузился в нее, так испугался, что больше никогда не сможет держать ее в объятиях, что его самоконтроль ослабел. Дэвид поморщился, вспоминая, каким требовательным был, как потерял голову от желания. Он был более грубым, чем хотел; более грубым, чем она заслуживала, более грубым, чем она могла бы простить.
Господи, казнь для него — слишком мягкое наказание.
И все же он поступил бы так снова. Прошедшая ночь, возможно, станет единственным, что он когда-либо сумеет получить от сладчайшей Грации из Грейдона, благородной дамы, которой он обещал свою жизнь много лет назад. Он некогда считал, что достаточно будет убедить ее освободить его от клятвы, и тогда он все устроит так, чтобы удовлетворить свои самые пылкие желания.
Он ошибался. Сведения, добытые Маргаритой, заставили его позабыть обо всех тщательно разработанных планах, разрушили долго лелеемую мечту.
Генрих, вполне вероятно, захочет его голову, и разве можно его осуждать за это? Король собирался свести на нет возможности успеха одного претендента, сотворив другого, в чьей неправомочности не возникало сомнений. Он и не догадывался, что своими руками создает угрозу стране, куда более серьезную. Он, несомненно, нанесет удар, пытаясь избавиться от этой угрозы, этого стоит ожидать. Генрих прагматик, он никогда не недооценивал своих врагов.
Маргарита короновала его венком из клевера, когда они были юны, как и мир вокруг них. Возможно, она все же была ведьмой, раз еще в те времена почувствовала в нем королевскую кровь. Теперь она снова короновала его, уже на самом деле, обнаружив и предъявив ему доказательство его высокого происхождения. Да, доказательство существовало, но он с готовностью обменял бы его на возможность снова пережить эту ночь.
У Дэвида не было никакого желания становиться королем. Он никогда к этому не стремился, и за последнее время в этом отношении ничего не изменилось. Ему было достаточно просто знать, что он не бастард, что мать зачала его в законном браке.
Эдуард, его окрестили Эдуардом, в конце концов. Так поступить мог только его высокородный отец — назвать обоих первенцев, хоть и рожденных разными матерями, в честь своего высокомерного величества.
Эдуард IV спрятал его, когда он был младенцем, и скрывал до тех пор, пока не исчезла в нем нужда. Когда родились другие сыновья, Эдуард позабыл о первенце. Какое отношение мог или желал иметь Дэвид к этому потребителю женщин, королю Эдуарду IV, который героически сражался на войне, но не был способен ни на что, кроме удовлетворения своей неистовой похоти, ни от кого не принимая отказа? Он не хотел иметь какого-либо отношения к короне Йорков, амбициозному желанию Йорков основать королевскую династию.
И он не мог ожидать, что Генрих поверит ему на слово. Чтобы действовать, исходя исключительно из этой веры, или хотя бы принять ее, нужно быть очень уверенным в себе королем.
Самая большая опасность, по мнению Дэвида, заключалась в том, что Генрих может счесть действия Маргариты изменой. Ему становилось страшно при мысли, что попытка спасти ее от нежелательного брака закончится заключением в тюрьму или монастырь. Этого ни в коем случае нельзя было допустить.
Он должен оставить ее здесь и отправиться на встречу с Генрихом один, а следовательно, нужно ехать немедленно, пока она спит. Ему придется покинуть ее, даже не попрощавшись. Он не мог поцеловать ее, поскольку боялся разбудить, не мог в последний раз ощутить ее вкус, овладеть ею.
За честь приходится платить высокую цену.
И все же он был рад тому, что она спала, изможденная и долгими часами скачки за последние несколько дней, и любовью, которую они разделили. Он не был уверен, что сумел бы сохранить свою хваленую честь, если бы решился попрощаться.
Осторожно встав с кровати, Дэвид быстро оделся в темноте. Затем разбудил Оливера и распорядился, чтобы тот передал его приказ воинам седлать коней и быть готовыми выступать к тому времени, когда он выкупается и переоденется в платье, подходящее для аудиенции у монарха. Когда рассвет окрасил небо на востоке в розовые и золотые оттенки, они уже были в пути.
