— Нет, Салли, это невозможно. Мы никоим об разом не могли разминуться друг с другом. Надеюсь, ты знаешь это и сама.
— Ах, дорогой муженек, что скажет на это сестрица? Том должен был давно уже приехать. Ты как-нибудь его проглядел. Он…
— Душечка, зачем ты меня мучаешь, когда я уже и так чувствую себя встревоженным? Я положительно не знаю, что делать. Не понимаю, отчего он так долго задерживается, и вместе с тем не смею сознаться, что меня просто берет ужас. При всем том нет никакого основания надеяться, что он уже приехал, так как мы непременно бы тогда встретились. Нет, Салли, это ужасно и даже более чем ужасно! Наверное, с пароходом приключилось какое-нибудь несчастье.
— Ах, Сайльс, что ты такое говоришь… Выгляни-ка в окно на дорогу, к нам, кажется, кто-то идет!
Он поспешно устремился к окну, находившемуся у изголовья кровати и, таким образом, доставил госпоже Фельпс случай, которого она с нетерпением ожидала. Она поспешно подошла к ногам постели и, дернув меня за фалды, заставила выйти оттуда. Когда господин Фельпс отвернулся от окна, жена его стояла с радостным, улыбающимся лицом, раскрасневшимся, словно зарево пожара, держа меня за руку. Надо полагать, что в эту минуту вид у меня был достаточно робкий и смущенный. Пожилой джентльмен с изумлением выпучил на меня глаза и просил:
— Это кто такой?
— Ну, а ты как думаешь?
— Я, душечка, ничего сообразить не могу. Кого же я имею честь у себя видеть?
— Тома Сойера, друг мой!
Клянусь всеми чертями, что я, услышав это, чуть не провалился от изумления сквозь пол. В данную минуту некогда было, однако, изумляться и философствовать. Старик ухватил меня за руку и энергично принялся ее трясти. Жена его тем временем прыгала кругом нас, приплясывала, смеялась и плакала, а затем оба они принялись осыпать меня целым градом вопросов о Сиде, Мэри и прочих родичах.
Они были вне себя от радости, но эта радость была ничто сравнительно с той, которую испытывал я сам. Мне было известно теперь, кто именно я такой, и я чувствовал себя словно восставшим из гроба. Меня расспрашивали целых два часа, и я так усердно отвечал на все вопросы, что язык и челюсти у меня под конец не на шутку устали. К тому времени я успел рассказать про свою семью, т. е. про семью Сойеров, больше, чем могло когда-либо приключиться с целой полдюжиной таких семей. Я объяснил также самым обстоятельным образом, что на пароходе, на котором я ехал, взорвало близ устья Белой реки крышку парового цилиндра, вследствие чего нам пришлось простоять трое суток, пока повреждение это не было исправлено. Все шло великолепно, так как тетушка Салли и ее супруг верили всему, что я говорил, как Евангелию. Притом же суть дела для них заключалась в том, что пароходу пришлось простоять трое суток. Если бы я сказал, что промедление было обусловлено поломкой какого-нибудь болта, то они, без сомнения, нашли бы и это совершенно естественным.
Теперь я чувствовал себя, с одной стороны, великолепно, а с другой — испытывал как нельзя более серьезные опасения. Без сомнения, мне было удобно и приятно разыгрывать роль Тома Сойера, но это чувство приятного спокойствия длилось до тех пор, пока не донеслось до меня с реки пыхтенье парохода, шедшего вниз по течению. Тогда я сказал себе самому: «А что если с этим пароходом приедет Том Сойер? Он может войти сюда с минуту на минуту и, прежде чем я успею предупредить его соответственным сиг налом, вдруг назовет меня по имени. Нет, это не годится! Не следует этого допускать! Необходимо выйти к нему навстречу и перехватить его по дороге». Ввиду этих соображений я объявил дяде и тетке, что хочу побывать в городе и доставить оттуда свой багаж. Пожилой джентльмен изъявил готовность ехать со мною, но я отклонил его предложение, объяснив, что умею сам править лошадью и не намерен причинять ему лично какого-либо беспокойства.
Глава XXXIII
Похититель негров. — Южное гостеприимство. — Ах, вы, бесстыд ник! — Вымазаны дегтем и осыпаны перьями.
Отправившись в тележке в город, я встретил на половине дороги другую тележку, ехавшую из города. Сидевший в ней пассажир оказался Томом Сойером. Я остановился и, обождав, пока тележка подъехала ближе, крикнул:
— Стой!
Тележка остановилась, а рот у Тома Сойера рас тянулся чуть не до ушей и остался в таком поло жении. Проглотив два или три раза слюну, словно человек, у которого в горле пересохло, Том проговорил наконец:
— Я никогда ведь не делал тебе ничего дурного, ты это знаешь. Зачем же вернулся ты с того света и являешься теперь мне?
Меня это порядком рассмешило, но я все-таки удержался и возразил серьезным тоном:
— Я еще не отправлялся на тот свет, а потому не имел основания оттуда возвращаться.
Услышав мой голос, он несколько оправился, но все-таки не мог еще вполне успокоиться.
— Я никогда не делал тебе ничего дурного, а по тому надеюсь, что и ты не сыграешь со мной никакой гадкой шутки. Поклянись честью индейца, что ты не привидение, а живой человек, — продолжал Том.
— Клянусь в этом честью индейца.
— Ну, что ж? В таком случае мне, разумеется, следует тебе поверить, но я все-таки… не могу понять, как это с тобой случилось? Тебя ведь убили разбой ники! Как же ты после того остался в живых?
— В том-то и дело, дружище, что меня никто не убивал. Я устроил так, что у всех явилось такое убеждение, будто меня убили разбойники, тогда как и разбойников-то даже никаких не было. Если ты все еще не веришь, что я жив, то подойди ко мне и ощупай меня.
Том принялся и в самом деле меня ощупывать. Результаты исследования вполне его удовлетворили, и он так обрадовался свиданию со мной, что положи тельно не помнил себя от восторга. Ему очень хотелось узнать все подробности того, каким именно образом мне удалось так ловно тереть всем очки. Он находил выкинутую мною шутку чрезвычайно ловким таинственным приключением, а такие приключения по-прежнему интересовали его более всего на свете. Я сказал, однако, что должен, к сожалению, отложить еще на некоторое время объяснение на этот счет, — велел вознице Тома обождать его немного и, посадив приятеля в тележку, проехал с ним несколько шагов дальше. Остановив затем лошадь, я рассказал Тому, в каком затруднительном положении очутился, и спросил, каким образом рассчитывает он теперь поступить? Том потребовал у меня минуту на размышление, предупредив, чтобы в течение этого времени я ни под каким видом ему не мешал. Он думал очень усердно и притом значительно дольше предположенного срока, а затем, хлопнув себя по лбу, сказал:
— Наконец-то придумал! Возьми мой чемодан в твою тележку и скажи, что он твой. Повороти назад и поезжай потихоньку, так, чтобы вернуться домой не раньше, чем следует. Я, в свою очередь, вернусь в город и поеду оттуда следом за тобой с таким расчетом, чтобы прибыть через четверть часа или полчаса после тебя. В первое время ты не должен показывать вид, будто меня знаешь.
