— Сидите! — удовлетворенно проговорил Скорцени и продолжал: — Наш фюрер любит и ценит картину «После боя». Она напоминает ему о героических победах германцев в первой мировой войне, о предательстве коммунистов, нанесших удар в спину немецкой армии...
Он поднялся из-за стола, постучал пальцами по стеклу и буднично сказал:
— Выглядите неплохо. Готовы в бой?
— О, да, оберштурмбаннфюрер! — вскочил просиявший Костя. Им бы до прифронтовой полосы добраться, а там они найдут возможность пробиться к своим.
— Вы мне нравитесь, — улыбнулся эсэсовец. — Моя слабость — бесшабашные, смелые и везучие парни! Садись...
— Франц Мейер, — напомнил Лисовский.
— Садись, Франц Мейер.
Выдвинул ящик стола, достал коричневую папку.
— Агентурными данными подтверждено ваше мужественное поведение в лагере военнопленных, верность присяге фюреру. Предатель посмертно наказан. Бывший оберштурмфюрер с позором исключен из СС, его родные осуждены народным трибуналом... Я рад, что вы готовы идти в бой, — продолжал эсэсовец, закуривая сигарету. В пепельнице горкой громоздились окурки. — Но ваше место за линией фронта противника, в его глубоком тылу. Мы воюем, не зная перемирия. В нашей войне нет пощады слабым, борьба идет всеми доступными, законными и незаконными методами. Побеждает сильный и мудрый. Вы верующие?
Костя замялся, припоминая вероисповедание братьев Зоммер.
— При рождении крещены католиками, а потом...
— Ясно, — прервал его эсэсовец, — юнгфольк, гитлерюгенд... И Я не верю в бога, но верю в предначертания судьбы. Должен сказать, вам чертовски везет! А везучие люди и другим счастье приносят!.. Можете идти. Хайль Гитлер!
Отто Занднер, угрюмый и молчаливый, вел машину. Мягко падал пушистый снег, сквозь густую белую пелену смутно угадывался нескончаемый человеческий поток, жмущийся к обочине, освобождающий дорогу боевой технике, спешащей к фронту. Конные повозки с мебелью, чемоданами, мешками, коровами на коротких поводках тянулись в разношерстной толпе. Сгорбленные, измученные немцы тащили санки с домашним скарбом, по колени в снегу брели женщины с детьми, навьюченные жалкими узлами, еле переставляли ноги глубокие старики.
В скорбное шествие беженцев «майбах» попал, едва выбрался из окруженной эсэсовской охраной ставки Гиммлера. Кое-где у дороги пылали огромные костры, и сотни людей тянули к огню озябшие руки, подсовывали замерзающих детей, распахивали одежду, жадно впитывая продрогшим телом живительное тепло.
— Печальный исход великой Германии! — не выдержал Отто и сморщился как от зубной боли. — Ты не видел, Герберт, мальчишек, призванных спасти третий рейх?
— Тонущий старается увлечь за собой и спасителя, чтоб не одному погибать, — отозвался Лисовский. — Военное счастье, Отто, переменчиво. Разве ты не видел таких исходов во Франции, Польше, России?
— Ты говоришь как посторонний человек, — отчужденно покосился на него Занднер, — будто тебя радуют муки несчастных людей.
— Я объективен и прошел через более жестокие испытания, чем эти беженцы. У нас с братом даже имена чужие. Погибнем, никто и знать не будет, где мы сложили свои головы.
— Извини, Герберт, я не хотел тебя обидеть... Все мы виновны, наказаны жестоко, пытаемся раскаяться, но кому нужны запоздалые слезы, когда финита ля комедиа. Комедия окончена, — жестко повторил он, — а нас, жалких паяцев, дубинками со сцены не сгонишь. — Нет нужды из одной крайности вдаваться в другую. Скорцени не паникует, выход ищет, а нам его найти проще. — Американцам в плен сдаться?!
- Бороться! Бороться за будущее, которому сегодня грозит уничтожение.
— Твоя мысль для меня непонятна. Сегодняшнее камнем висит на наших ногах, а ты...
Сергей сперва прислушался к разговору, но вскоре устал от необходимости улавливать смысл чужих слов. Откинулся на спинку, сдвинул шторку на стекле. Люди на обочине похожи на снежных баб, плетутся из последних сил.
На железнодорожном переезде долго пережидали, пока пройдет длинный товарный состав. Из густой пелены одна за другой выплывали открытые платформы, а на них повозки, лошади, беженцы. Как фантастические видения проносились мимо машины, призрачные силуэты людей и животных.
— Трагический исход Германии! — угрюмо произнес Отто. Посты и заставы жандармерии и эсэсовцев возникали чуть не на каждом километре. «Майбах» останавливали редко. Завидев караулку или полицейскую машину, Занднер притормаживал, чтобы проверяющие могли рассмотреть номерной знак на автомобиле, и проезжал мимо. Только однажды перед шлагбаумом им встретилась длинная колонна легковушек и грузовиков. Отто обочиной, чуть не завязнув в глубоком кювете, объехал машины и едва не подмял лимузином группу эсэсовцев. Они с проклятьем расступились, а один свирепо рванул дверцу:
— Куда прешь, идиот! Предъяви документы!
Отто отогнул лацкан, показал жетон службы безопасности. Эсэсовец отступил и ворчливо проговорил:
— Извините! У нас черт знает что творится. За утро пятьдесят дезертиров задержали... Проезжайте!
Отъехали. Занднер закурил и горько сказал: —В немецкой армии — дезертиры?! Когда такое бывало?
— В восемнадцатом году, Отто, перед революцией, когда свергли кайзера...
— Ты считаешь, что и сейчас сложилась подобная обстановка? Костя усмехнулся:
— У кайзера не было национал-социалистской партии, гестапо, СС, СД... Да и крови тогда немцы меньше пролили...
— Да, ты прав, мы по уши в крови, — согласился нехотя Занднер и угнетенно замолчал.
Дымной гарью встретил их Берлин. На улицах нагромождены баррикады, свежим цементом выделяются новенькие доты, окна нижних этажей домов заложены кирпичом и превращены в бойницы. Проверка за проверкой, «майбах» всякий раз останавливают, требуют документы.
Кругом развалины, тянет от них горько-полынным дымком. На стенах выгоревших каменных коробок зданий толстые ледяные наплывы. Безлюдно, мало машин, а на перекрестках жмутся на пронизывающем ветру полицейские-регулировщики.
— Знаменитая немецкая пунктуальность! — сквозь зубы процедил Отто, лавируя между каменными завалами. — Если вы не возражаете, я до утра побуду с дочерью. Спасибо, я этого не забуду... Вас не приглашаю, некуда. В комнатушке живут четверо, я буду пятым. Если не устроитесь с ночлегом, приезжайте, потесним соседей. Жду в восемь утра...
Как ни возражал Сергей, за руль сел Лисовский.
— Пойми, — увещал он друга, — ты немой, прискребется полицейский, неприятностей не оберемся. Скорцени ведь запретил заезжать в Берлин.
