Три пацанчика с детскими мордашками стоят на капоте старого французского броневика и тычут в покрытые синяками бедра Сонг стволами своих М16. Не было б войны, эти ребятки так и околачивались бы у бильярдной в каком-нибудь городке, говоря друг другу "Да пошел ты в жопу!" достаточно громко, чтобы услышали проходящие мимо школьницы.
Хряки с детскими мордашками разражаются диким смехом, когда один из них вытаскивает блестящую хромированную "Зиппо" и поджигает волосы на лобке у Сонг. Тело ее вздрагивает, пальцы подергиваются. Пацанчики смеются. "Да в ней духи живут!"
Мне должно быть невесело, но я не грущу. Я вообще ничего не чувствую. Думать сейчас могу лишь об одном: не болело бы так сильно лицо, и еще думаю о том, что если уж суждено помереть, что бы мне просто не сдохнуть на хер и не разделаться со всем сразу. Почему приходится заниматься всем этим кровопусканием и глядеть на эту миккимаусовскую выставку убийств?
Я пытаюсь сделать шаг, еще всего один лишь шаг. Не выходит. Валюсь на землю. Лежу ничком на земле и гляжу, как огромная тень накрывает мое лицо.
* * *
Жизнерадостный санитар в замызганой полевой шляпе опускается рядом со мною на колени и вытаскивает шприц-тюбик с морфием. Санитар шлепает меня по согнутой в локте руке, отыскивая вену. Пытается вколоть морфий. Но рука его дрожит так сильно, что он не может ввести иглу. Я удерживаю его руку своей, пока он делает укол. Я говорю: "Отмените вызов. По-моему, у меня просто хрен встал да по лбу стукнул".
Коротышка-санитар смеется.
Пока я постепенно превращаюсь в белую резиновую куклу, санитар накладывает временные перевязки на мои раны. Мне это кажется несколько странным.
Кто-то говорит: "Эл-Ти, Минный Магнит опять под санитара косит". Этот же голос отгоняет от меня Минного Магнита и произносит: "Блядь! Пшел от него, придурок".
Раздается еще один голос:
– Минный Магнит, настоящим перевожу тебя в военную полицию.
– Есть, Эл-Ти.
– Берешь себя под арест, придурок, херачишь вон к той маленькой хижине и помогаешь готовить чайкомское добро к подрыву.
– Есть, Эл-Ти.
Здоровенный чернокожий санитар с добродушной улыбкой похлопывает меня по плечу и говорит: "Все ништяк, мужик. Ты живой и невредимый. Херово было в плену у этих Чарли Конгов, но теперь ты у праведных американских пацанов. Мы пришли тебе помочь. Истопали весь этот РБД, пока тебя не нашли. Сейчас птички прилетят. Улетишь из этой деревни на метелке – гук не успеет рисом серануть".
Чей-то голос произносит: "Резче, народ".
Лейтенант с голой головой склоняется ко мне и глядит мне в лицо. Пухленький чувачок, из тех шпал, что жопу рвут, чтобы две получить. Волосы у него рыжие, подстрижены коротко и ровно. Лейтенант говорит: "Это он?"
– Да блин, Эл-Ти, – говорит чернокожий санитар. – Кажись, он и есть!
Разрозненный огонь из стрелкового оружия вспыхивает где-то далеко отсюда. Должно быть, командир Бе Дан с бойцами ударили по блокирующей группе.
Я кашляю. Выплевываю блевотину. Гляжу на нее, чтоб убедиться, что это всего лишь блевотина – не что-нибудь похуже.
Ко мне склоняется лицо армейского лейтенанта – белый пузырь в веснушках, солнце заслоняет. "Крепись, солдат. Не парься ты из-за всякой херни. Мы за тебя этим гукам вломим. Откат – п…ц всему. Только не нервничай". Похлопывает меня по руке. "Ради тебя вся эта каша заварена".
Должно быть, я гляжу на армейского лейтенанта как-то странно, потому что он говорит: "Берд Дог" пролетал, заметили тебя на рисовом чеке: "круглоглазый под нами". Приказ получили: вывезти своих. Потом всех поубивать, а Бог пусть после сортирует".
– Сэр?
– Что?
– Никакой я на хер не солдат.
Лицо лейтенанта не меняет выражения. "Что? Что ты сказал?"
– Я те на хер не рыготина армейская. Я боец морской пехоты США. В отставке". Я крякаю, прочищая горло. "Дэвис, Джеймс Т., рядовой, категория Е-1, личный номер 2306777". Я делаю глубокий вдох и говорю по-вьетнамски: "До ме хоа чань". Затем по-английски: "Я не сдаюсь. Иди ты на хер".
Мимо проходит хряк с отрезанной головой, привязанной за волосы к стволу его М16. Одна из близняшек Фуонг.
Лейтенант глядит на меня не меняя выражения лица. Говорит чернокожему санитару: "Тащи его в метелку, Док".
Объявляется радист. На радисте большая мягкая соломенная шляпа. Он говорит: "Эл-Ти, ганшипов надо? Тут еще сержант-майор срочно вызывает. Говорит, третий взвод взбунтовался".
Продолжая глядеть на меня, лейтенант говорит: "Отставить ганшипы. Есть сержант-майор". Он неожиданно отворачивается и кричит: "Собери вон те припасы, солдат. Капрал, где сводка потерь по личному составу? Доставь счет убитых по азиатам. И пошли своих людей, чтобы проверили вон те строения противника, потом их подорвете".
Лейтенант уходит, говорит кому-то на ходу: "Так точно. Оружие вон там складывайте".
Солдаты вытаскивают из тоннелей грязное оружие и военное снаряжение. Сердитый хряк с багровым лицом бешено тычет штыком в бамбуковую флягу, довольно хрюкая после каждого злобного выпада.
* * *
Меня поднимают и несут сквозь тучу красно-лилового дыма, прямо в бурю жалящего песка, который вздымают в воздух струи от лопастей прибывающих медэваков.
Меня кладут рядом с ранеными, дожидающимися погрузки. Санитары ножами срезают амуницию с раненых. Санитары разрезают и снимают с меня пижамный костюм. Я остаюсь лежать голышом, но мне разрешают оставить при себе затрепанный старый "стетсон".
Мы ранены, и потому невидимы. Солдаты, поджигающие деревню факелами из бамбука и соломы, глядят прямо сквозь нас, будто мы уже духи бесплотные. Ты больше не участвуешь в происходящем. Ты будто бы лишний. Ты размышляешь – а теперь что? Задаешь себе вопрос: куда теперь, а больно будет? Не нравятся тебе нездоровые люди, и не хочется, чтоб оставили тебя с чужаками.
Медэваки садятся, и разрубающие воздух лопасти расшвыривают крошечные осколки как механические мачете. Сначала чопперы принимают на борт лежачих: с ранениями в голову, тяжело раненых и умирающих. Чоппер поднимается в воздух, в нисходящий поток от слившихся в круг лопастей попадает кровь, льющаяся из открытой двери его чрева, и воздушный поток осыпает носильщиков на земле розовой росой.
Несколько армейских хряков беззаботной походкой проходят мимо, будто на пикник на пляже направляются. Солдаты смеются преувеличенно громко и говорят преувеличенно громко. Двое из солдат держат Бодоя Бакси за щиколотки. Тащат его туда, где считают убитых. На лоб ему кто-то прибил нашивку с эмблемой подразделения. Тощий бурый щенок трусит рядом с телом, тыкаясь мордой в лицо Бодоя Бакси и слизывая кровь.
Добродушный медик опускается на колени и покрывает ксилокаиновой мазью мои лицо и руки. Солнце бьет в глаза, и я его не вижу. Я говорю: "Спасибо, кореш". Несколько мгновений спустя лицо и руки немеют, и я на чуток улетаю.
Поворачиваю голову направо по борту. Занимая десять ярдов по фронту, безукоризненно выровненными колоннами и шеренгами, в ровном строю даже после смерти, ждут в безупречном терпении грузные похоронные мешки с солдатами.
Переворачиваюсь лицом налево на звуки приглушенных стонов. Ошибся кто-то. В очереди на борт медэвака ниже мертвого американца может стоять лишь вьетнамка с огнестрельным ранением в живот. Какой-то санитар-салага удумал: притащил сюда Боевую Вдову, мать Би-Нам Хая, и оставил ее, раненую, на ворохе окровавленных перевязочных пакетов – решил, что ее вывезут на медэваке.
Би-Нам Хая не видать, но другой орущий ребеночек, который еще и ходить толком не научился, неуверенно ковыляет к Боевой Вдове, шлепается рядом с нею и хватается за руку умирающей женщины.
