и не трогать. А кто принес – не сказала. Она, Алла Яковлевна-то, с того дня, как эта палка появилась, все плакала да плакала. Сама не своя стала. И скрытничать как раз тогда начала, и в церковь принялась чуть не каждый день ходить – одна.
– Когда вы увидели трость в доме? Вспомните?
– За месяц где-то до того, как Аллу Яковлевну мертвой нашли…
– В середине апреля? – спросил Кошкин, припоминая почему-то выделенную дату в календаре у Соболевой и имя Александр рядом с той датой. Семнадцатое апреля.
Маарика пожала плечами, не в силах сказать точно:
– Позже чуток, по-моему. Но помню, что день праздничный был, воскресенье. У меня в воскресенье выходной, я вечером приехала, прибраться зашла – тут-то трость и увидала…
* * *
Финскую деревню Кошкин покидал в еще большем замешательстве, чем когда прибыл сюда. Он рассчитывал добыть новые сведения – собственно, и добыл. Его коллеги, прежде работавшие по этому делу, конечно, не сочли нужным допросить полунемую девочку, которой и близко не было на даче в момент совершения убийства. Да и Кошкин не догадался бы этого сделать, не окажись она рядом по чистой случайности… повезло, выходит?
Повезло бы еще больше, если б новости пролили свет хоть на что-то. Но показания маленькой Эммы лишь добавили вопросов. Вопросы появились даже к Гансу Нурминену, чье имя Кошкин готов был уже очистить.
– Если и предположить, что Нурминена опоили незаметно для всех, кроме Эммы, то не заметить этого своего состояния он бы не смог, Степан Егорович! – убежденно говорил Воробьев позже, пока экипаж мчался назад, в Петербург.
День клонился к вечеру, но солнце еще не село, и Кошкин торопил ездового, надеясь успеть по делам.
– Настаиваю, Степан Егорович, что Нурминен понял бы, что с ним творится что-то не то! И понял бы он это задолго до отъезда с вокзала, когда якобы встретил цыганку. У лауданума даже вкус специфический. Не сообразил бы сразу, что его опоили, так догадался бы после, что никакой это не цыганский навет. Так почему не упомянул об этом на допросе?
Кошкин не спорил, ибо был согласен. Не заметить, что принял опиаты, невозможно. Иные и вовсе принимали симптомы за сумасшествие… А значит, Ганс лукавил.
– Завтра отправимся в «Кресты» и потолкуем с Нурминеном еще раз, – пообещал он Воробьеву. – Однако я полагаю, что он смолчал, чтобы выгородить сестру. Она ведь угощала его утром чаем – значит, она и подлила что… так он подумал. Или решил, что племянница заигралась да налила ему своих лекарств. А признайся он в своих догадках полиции – родню б еще, как соучастников арестовали. Так он рассуждал, по крайней мере. А цыганки, должно быть, и не было никакой. И даже не привиделась она ему: Нурминен попросту очнулся от дурмана в трактире, а цыганку выдумал уже когда с полицией объяснялся. Надо же было на кого-то вину свалить…
Воробьев вдумчиво выслушал. Согласился:
– Если все так, то вопросы следует задавать прежде всего Николаю Соболеву. Он ведь завсегдатай этого трактира! Не верю, что это простое совпадение! Ну и светловолосую даму эту, с которой он в отдельной комнате разговаривал, тоже искать надо.
– Полную светловолосую даму… – поправил Кошкин в хмурой задумчивости. – А впрочем, вы заметили Воробьев, что девочка не указала, что «злая тётя с палкой» была еще и полной?
Воробьев пожал плечами:
– Могла не обратить внимания на это. Женщина явно запугала ребенка до смерти. Должно быть, увидела, что Эмма застала ее с этим лекарством в руках, и пригрозила…
Кошкин не ответил на сей раз.
Торопились на дачу вдовы Соболевой на Черной речке – благо, у Кошкина имелся ключ от садовницкой. Уже несколько дней он таскал его при себе, нутром чувствуя, что помещение надобно осмотреть еще раз. Ответ был рядом как будто, а круг подозреваемых сжался буквально до членов семьи.
«Тётя с палкой» не принесла опиаты с собой – она знала, что Эмма больна, и что лекарство можно найти у ее постели. Она знала, кто именно живет во флигеле, и знала, что этим утром они уезжают. И, раз осмелилась войти во флигель едва ли не посреди завтрака, то знала, что ничего особенного не случится, застань ее там Маарика или Ганс. Выходит, брат с сестрой тоже с нею знакомы…
А главное – эта женщина определенно не должна иметь алиби на утро вторника, когда Ганса и опоили.
Прежде вопросом алиби членов семьи Соболевых полиция интересовалась не особенно тщательно. Спросить спросили – но поверили каждому на слово. Не проверяли особенно. Во-первых, потому что был подозреваемый, чья вина ни у кого не вызывала сомнений – Ганс; а во-вторых, не было понятно, в какой именно из трех дней Аллу Соболеву ударили по голове. Лишь доверяли словам Маарики, что, когда та уезжала во вторник утром с братом на вокзал, хозяйка была еще в полном здравии. И только в пятницу пасынок нашел ее мертвой в садовницкой. Доктор Нассон заключил тогда, что женщина скончалась около суток назад – однако полной уверенности даже в этом не имел, поскольку в садовницкой, фактически полуподвальном помещении, было довольно холодно, да и май стоял не жаркий.
То есть, убийца мог приехать на дачу и ударить Соболеву хоть во вторник, хоть в среду, хоть, даже в четверг.
Так полиция полагала прежде. Однако с учетом показаний маленькой Эммы, выходило, что «тётя с палкой» побывала на Черной речке ранним утром во вторник хотя бы для того, чтобы подмешать лекарство Гансу и, очевидно, чтобы забрать свою трость – либо забытую, либо нарочно оставленную месяц назад.
В протоколах вскользь упоминалось, что Николай Соболев в то самое утро вторника отдыхал на квартире у дамы, имя которой он сперва отказался называть, а потом выяснилось, что он его попросту не помнит. Как, впрочем, и адреса.
Денис Васильевич пребывал на службе, как обычно, и его слова даже было кому подтвердить.
Елена Мишина вела уроки с восьми и до полудня, а после отправилась с детьми на прогулку в парк. Так Мишина поступала каждый будний день – но сегодня к ним присоединилась и Александра Васильевна. Что подтверждало алиби обеих девиц, но вызывало некоторое подозрение к Юлии Михайловне, потому как ее слова теперь могла подтвердить лишь домашняя прислуга.
А показания эти, к слову, были неоднозначными. Личная горничная подтвердила слова хозяйки, что та встала поздно и утро тихо провела в своих комнатах, отвечая на письма. Однако паренек-лакей сболтнул, что ему передали
